Обычно время истекало в тот самый момент, когда они оказывались в моей власти.

С Хеленой всё было иначе.

Ее последние желания проплывали сквозь меня мягким эхом. День, проведенный с лучшей подругой. Визит к родителям. Клубничный торт.

И поцелуй… со мной.

Страх, который я уловил в ней, немыслимым образом касался вовсе не ее смерти и не мысли о том, что ни одно из ее желаний не исполнится, а моей реакции на них. На ее последнее желание.

Она боялась моего отказа.

Откуда ей было знать, что если бы мне когда-нибудь даровали последнее желание, я бы пожелал того же самого. От нее.

Поэтому я сделал то, чего делать было категорически нельзя, и сдался, когда — несмотря на этот немыслимый страх — одна ее рука отпустила мой воротник и скользнула в темноту моего капюшона. Теплая ладонь нащупала щеку, которой у меня не было, в то время как второй рукой, все еще намертво вцепившейся в мой воротник, она притянула меня к себе.

Подобно притяжению самой смерти, я не смог бы отказать ей, даже если бы захотел.

И все же ничто не могло меня к этому подготовить.

Целуя меня, прижимая свои мягкие губы к обнаженным костям моих зубов, она взорвала мою душу, уничтожив ее — и меня — на все оставшиеся времена. И я позволил ей это. Приветствовал полное аннигилирование того существа, которым был до этого момента. Лишь уступка тому, что мне действительно хотелось сделать в ответ — вернуть свой человеческий облик и поцеловать ее в ответ, показав, насколько сладким может быть вкус смерти.

Я уже дал себе зарок, что не посмею.

Последствия этого поцелуя, осознание того, что другого такого никогда не будет, будут преследовать меня всю вечность.

Моя теперь уже трепещущая душа глухо стучала в одновременно жестоких и милосердных объятиях ее души, имитируя фантомное сердцебиение — словно ее прикосновение обладало силой, противоположной моей: возвращать жизнь опустошенным, а не подбирать осколки после опустошения смерти.

Ни одна сущность ни на небесах, ни в аду не смогла бы уничтожить меня более сокрушительно.

После этого последнего запретного поступка, самого запретного из всех, что я совершил или позволил себе до сих пор, я не мог больше видеться с ней. Не до тех пор, пока не придет время. И не смел заходить дальше… хотя мне безумно хотелось.

Поэтому я ответил на эту незаслуженную нежность, на это смиренное последнее желание, поцеловав ее в ответ своей душой: почти всю свою сущность я устремил в нее, мой леденящий дух омывал ее внезапно пылающую душу, оплетая ее, сплетаясь с ней в косицы, пронзая, переплетаясь и сжимая до боли крепко.

От этого вторжения самый тихий, самый манящий стон удовольствия сорвался с губ моей библиотекарши.

И этот мягкий, полный дыхания стон добил меня окончательно, исторгнув из глубины моего существа то, чего я не испытывал никогда. По крайней мере, в этом воплощении.

В тот самый миг Хелена пробудила во мне дремлющую часть, мертвый уголок моей прежней и давно забытой человечности.

Она совершила невозможное. Непростительное. Невероятное.

Среди бесчисленного множества других вещей она просто черт побери завела меня.

Перевод выполнен t.me/mousebookagency



26 ХЕЛЕНА

Я проснулась с вздохом, резко садясь на кровати. Грудь вздымалась, сердце кололось на предельной скорости, колотясь так, будто меня только что вернули к жизни мощнейшим разрядом дефибриллятора.

Никаких врачей или медперсонала вокруг, никаких слепящих хирургических ламп. Лишь мои гирлянды мягко разгоняли темноту ночи, которая снова опустилась на комнату.

Сидя на постели с рукой на груди — словно это могло помешать сердцу выиграть битву в стиле тарана против собственной грудины, — я ждала, пока ко мне вернется осознание.

Смерть. Я была со Смертью. И всё, через что мы прошли вместе, должно быть, произошло на самом деле, потому что на мне всё еще были мои хеллоуинские серьги, моя сумочка и свитер с тыковками.

— О боже мой, — выдохнула я, снимая серьги одну за другой.

— О. Боже. Мой, — повторила я, укладывая пластиковые тыквы на прикроватную тумбочку из ИКЕА.

— О боже мой, я поцеловала его. — Я обратила это восклицание к груде подушек, ни одна из которых не сочла нужным ответить. Зато мое сердце сделало ультимативный тройной прыжок, и по венам заструился чистейший ужас. Рука оставила грудь и коснулась губ — тех самых губ, которые я осмелилась прижать к самому Мрачному Жнецу.

— О боже мой, я поцеловала его, — повторила я, чувствуя, как странная алхимия превращает мой страх нечто менее пристыженное и куда более… пьянящее?

— Ого, — протянула я, соскальзывая на край кровати и попутно сбрасывая через плечо ремешок сумочки.

Этот поцелуй. Я едва его помнила, потому что находилась под воздействием его духа. Эта ледяная сущность захватила мою душу, дернув за нее так, что не причинило ни малейшей боли.

Напротив, я снова столкнулась с ощущениями совершенно противоположного толка.

Прямо противоположного.

Он словно… одурманил меня. Влил в меня наркотический бальзам, распускающийся блаженством, от которого не хотелось отпускать.

Значит ли это, что я могла списать всё содеянное на потусторонний вариант жидкой храбрости?

— О боже, я и правда это сделала, — пробормотала я, поднимаясь с кровати на ватных ногах.

Что он обо мне думает? Он, должно быть, считает меня совершенно сумасшедшей.

С другой стороны, он ответил: его ледяная сущность влилась в мою, закручивая и оплетая меня всю.

Секунду. Мы что… целовались взасос?

Я ведь определенно была готова в буквальном смысле запрыгнуть на его кости…

Я все еще прижимала кончики пальцев к губам, выходя из спальни в свой разрушенный апокалипсисом филиал гостиной.

— О, спокойной ночи, луна, — прорычала я, заметив свой гребаный лифчик, который живописно свисал со спинки дивана — именно туда я швырнула его прошлой ночью, когда девчонкам потребовалась передышка.

Жар залил мое лицо, когда я устремилась к предмету гардероба и подхватила его, будто это теперь имело хоть какое-то значение.

— Я не могу поверить…

Что именно, Хелена? Во что ты не можешь поверить? Что в состоянии душевного умопомрачения ты поцеловала саму Смерть? Или что проводник душ имел сомнительное удовольствие лицезреть твое белье с фруктовым принтом? О чем я вообще думала? В том-то и дело. Я не думала. Хотя… вообще-то думала.

Осторожность куда проще пустить по ветру, когда понимаешь, что она тебе не нужна — когда осознаешь, что стремление перестраховаться в итоге ни к чему хорошему не приведет. А раз мой номер был уже почти выбит, я, полагаю, решила пожить на полную катушку и отвесить Мрачному Жнецу смачный чмок.

— Прямо в губы, — прошептала я, начиная мерить комнату шагами, хотя, строго говоря, губ у него толком и не было. По крайней мере, в момент моей дерзости.

И в то же время он оставил далеко позади всех тех занудных кексов, с которыми я целовалась раньше.

От корки до корки этот поцелуй был таким же горячим, насколько его душа была холодной.

А эти непреклонные зубы под моими губами — они не шевелились, но все равно послали по моему телу потрясающий разряд. Точно так же, как и вся остальная часть его дразнящей, глубоко замораживающей, выжженной дотла, апокалиптичной сущности.

Вот это была поездочка с ветерком.

— Я не могу поверить, что засосала Смерть, — пробормотала я, снова принимаясь шагать туда-сюда, прежде чем брезгливо бросить лифчик обратно на диван.

Судя по всему, я просто не смогла сдержаться после того, как провела половину ночи, флиртуя с ним. Снова флиртуя с ним.

— Я клеилась к жнецу, — пробормотала я, направляясь прямо на кухню. Потому что мне нужен был чай. Нет, кофе. — Я прямо в открытую клеилась к жнецу. А потом сделала к нему шаг навстречу.

Сделал ли он шаг в ответ? Я всё ещё не могла сказать наверняка.