Она пахла вишней и ванилью, а ее тонкий аромат цитрусовых и жимолости дразнил мои воспоминания о той ночи на Хэллоуин, когда она обвила руками мою шею, а ее податливые изгибы столкнулись с моими несгибаемыми костями.

Когда Хелена ответила на поцелуй, ее теплые и мягкие руки обхватили мое лицо, а губы отвечали на требования моих. Теперь ее желание не было скрыто: она прижимала меня к себе, и ее страсть развеяла все мои сомнения насчет того, что я ей не нужен. Что она не имела в виду то, что говорила мне.

Имела.

И это знание высвободило внутри меня что-то свирепое, алчную жажду, которую я так долго пытался держать в узде — ту самую, что теперь выплеснулась из моей разорванной и изуродованной войной души, вливаясь в мою кровь и воспламеняя плоть.

Заброшенная и покинутая так надолго, эта оболочка из мышц и кожи стала мне чужой. Но в этот момент, когда Хелена прижималась ко мне, а ее сердце отбивало сигнал SOS, на который мне так хотелось ответить — и который хотелось унять, — я снова безвозвратно слился со своим телом. И с ее тоже.

Ее руки то ли соскользнули, то ли опустились ниже, чтобы вцепиться в воротник моей куртки, и от того, как эти тонкие и изящные пальцы сжались на жесткой черной коже, мой язык нырнул вглубь, чтобы попробовать ее на вкус.

Тихий стон сорвался с ее губ, когда она встретила мое вторжение ответным движением собственного языка, и эта жадная ласка в сочетании с тихим звуком удовольствия пустила по моему телу рябь. Сама мысль о том, что я сделал хоть что-то ей по нраву, грозила поджечь меня изнутри.

Мне хотелось большего. Мне хотелось слишком многого.

Заставить этот стон перерасти в крик. Попробовать на вкус все остальное в ней — и языком, и духом.

Я хотел ее подо мной, обнаженную, раскрасневшуюся, безумную.

Уперев одну руку в дверь, я обхватил ее лицо другой, прижимаясь к ней по мере того, как чистое, ничем не разбавленное желание разрывало меня на части. Мои мышцы натянулись, а кровь зашумела в венах, отчего все во мне — моя кожа, мой разум, мои джинсы — вдруг стало… тесным.

Сколько времени прошло с тех пор, как я чего-то хотел? Чего-то по-настоящему важного…

Хелена была важна.

Она заставляла меня чувствовать то, в способности ощущать что-либо я уже успел разувериться. Она вытащила всю мою чертову душу на свет, где краски за пределами черного и белого буйствовали в мире, которому я не принадлежал — и не мог принадлежать.

Мне было уже все равно. Никакого значения больше не имело то, что я должен был делать или не делать.

Она была мне нужна.

Углубляя поцелуй, я давал ее губам одно дерзкое обещание за другим, пока она оттягивала мою куртку вниз, заставляя жесткую кожу сползать назад. Если она хотела ее снять, я не собирался возражать. В тот момент, если бы она попросила, я бы отдал ей свою душу.

Кожаная вещь рассеялась дымом, прежде чем успела коснуться ее ковра.

Хелена прижала руки к моей груди, отталкивая меня и прерывая поцелуй.

Ничуть не испугавшись моих сил — этого напоминания о том, что я по сути своей скорее нечто, чем некто, — Хелена просияла, и странный интерес, окрашенный острым голодом, зажег ее и без того сияющие глаза.

Я подался назад под ее напором, останавливаясь лишь тогда, когда эти пальцы зарылись под кромку моей футболки, сбивая ткань в складки, чтобы обнажить мой торс — холст из мелких переплетающихся черных татуировок, выгравированных поверх мышц.

По крайней мере, для нее эти знаки выглядели как татуировки. На самом деле все они были шрамами.

Оттиски — каждый оставлен редчайшими из душ. Теми, кто при моем их сборе оставил на мне свой след, как в переносном, так и в буквальном смысле.

Хелена была далеко не такой высокой, чтобы стянуть с меня футболку. Поэтому, пока она приподнималась, я взял эту работу на себя, и ткань растворилась в воздухе за доли секунды.

Она хотела посмотреть. А я хотел дать ей всё, чего бы ей, блядь, ни захотелось.

Ее глаза изучали мою обнаженную грудь, скользя вниз по бесчисленным сплошным черным символам и фигурам, которые оплетали мои бицепсы, обвивали предплечья и покрывали карту моего торса — этот коллаж из знаков исчезал за границей моего ремня.

Хелена, казалось, замечала и оценивала каждый из них, а я ждал, пока она впитывает меня, забыв о всяком дыхании, в то время как она стояла с вздымающейся грудью, пытаясь перевести дух.

Но мне не хотелось, чтобы она переводила дыхание. Вместо этого мне хотелось слышать ее бормотание и стоны для меня. Я хотел, чтобы моя душа снова обвилась вокруг ее души.

Кроме того, мне хотелось еще кое-чего, и теперь уже не было смысла скрывать, чего именно.

Хелена, впрочем, замерла. Возможно, потому что взяла себя в руки. Поняла, что она делает…

Она снова не подняла на меня взгляд. Вместо этого она упорно смотрела на мою грудь.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она наконец подняла робкие и любопытные руки. Они на мгновение замерли в воздухе между нами, а затем ее кончики пальцев скользнули по моему животу, перекатываясь через мышцы на своем пути вниз — и все ниже.

Отвердев всем телом, я должен был бороться с желанием закрыть глаза от блаженства хотя бы потому, что отвести от нее взгляд даже на секунду было бы слишком больно.

Ощущение ее легкого и теплого прикосновения пустило по мне волну желания, мой и без того напряженный член стал твердым как камень, заставив меня в одно мгновение вспомнить то, что даже века пребывания существом могилы не стерли из моего существа. Одновременно это открывало во мне ту часть, о которой я сомневался, что знал ее даже при жизни. Эту тоску по другой неповторимой душе, стремление переплестись только с ней.

Я стиснул зубы, моя нужда в ней грозила выйти из-под контроля, и, сжав руки в кулаки по бокам, я начал войну против почти непреодолимого желания схватить ее, притянуть к себе. Мне страстно хотелось поцеловать ее снова. Украсть эти губы, заявить на них права. Вступить на долгий и восхитительный путь, заставляя ее кричать для меня.

Однако я не смел. Боясь, что любое мое движение заставит ее передумать.

Может быть, она вспоминала, что я монстр. Призрак смерти, которому поручено забрать ее душу, вырвать ее свет из этого мира.

Или, может быть, я просто не был ее гребаным типом.

Но тут Хелена добила нас обоих, закусив нижнюю губу; ее жадные, затуманенные негой глаза метнулись вверх, на меня, пока она расстегивала мой ремень.

Я позволил ей зайти так далеко, чтобы расстегнуть его.



34 ХЕЛЕНА

В своей жизни я еще никогда не была так возбуждена — и при этом до сих пор он меня почти не касался.

Хотя этот поцелуй… Почему у меня возникло ощущение, что он превратился в превью… всего остального?

Его мускулистые руки и поджарый торс, рельефный и точеный — просто потрясающий, — заставляли меня буквально истекать слюной.

Видимо, ежедневное махание косой — отличная тренировка.

Но татуировки…

Они заставили меня задуматься. Впрочем, сейчас было не до вопросов. Я была довольна уже тем, что получила шанс полюбоваться ими — и им самим.

Всё, что мне нужно было знать в этот момент… я уже знала.

Я тоже была ему нужна. Это было очевидно по одному только его жадному взгляду, да и внушительная — пожалуй, даже устрашающая — выпуклость в его джинсах развеяла все сомнения.

Мои пальцы скользили по его теплой коже, оценивая узор фигур — мотылек, паук, ромб, кинжал… Затем мои руки пустились во все тяжкие.

После того плавящего мозг поцелуя я уже не надеялась их остановить, когда они вцепились в его ремень и расстегнули его. Я также расстегнула пуговицу на его джинсах, но на этом мое веселье закончилось.

Жнец схватил меня, и я издала лишь тихий писк, когда он подхватил меня и закинул на плечо, уволакивая в спальню в первобытном стиле пещерного человека.

Я уперлась руками в его мускулистую, покрытую татуировками спину, приподняв голову. Мой хвост из волос затрепетал перед лицом, и я в шоке моргнула, пока моя гостиная и кухня исчезали из виду.