Если только это не было угрозой…

До этого недавнего открытия мне и в голову не приходило, что в игру могут вступить новые враги. Быть может, даже целый масштабный заговор с целью свергнуть и сместить всех нас троих.

Или, по крайней мере… меня.

Если тишина и одиночество были моими главными спутниками в этой роли, то паранойя слишком часто оказывалась незваным гостем. Но как звучала та старая поговорка?

Ты не параноик, если они действительно охотятся за тобой…

Хелена могла прояснить все это всего в одном разговоре. Снова приближаясь к ней, я лишь завязывал узел на хвосте старой проблемы. Или же обнаруживал новую метафорическую бомбу, которую предстояло обезвредить.

Возможно, я просто искал повод увидеть ее снова, заговорить с ней.

Спросить, зачем она сделала то, что сделала. Поцеловала меня вот так…

С другой стороны, эту историю с запиской никак нельзя было оставлять без внимания. Не тогда, когда за кулисы дергал Мефистофель или какая-то другая сила.

Не тогда, когда на кону стояло гораздо больше, чем просто жизнь Хелены. Ее душа угодила в ловушку — в ловушку, которая все больше выглядела так, будто ее с самого начала спроектировали как приманку для меня.

Флора и Йоханн могли оказаться под угрозой ничуть не меньше ее. И эти факторы не оставляли мне выбора.

Я просто спрошу ее, где она взяла книгу — и только, — а возможность повидаться с ней посчитаю тайным серебряным лучиком в облаках для визита, который я постараюсь сохранить профессиональным.

По крайней мере, именно так я себя и убеждал.



28 ХЕЛЕНА

Прошло три года… то есть, три дня с моего… интерлюдирования со Смертью. Сказать, что у меня началась ломка по жнецу — это ничего не сказать.

В нем было столько успокаивающего. Не говоря уже о притягательности…

Я узнала столько неожиданных вещей о нем — например, его любовь к музыке, то, что он играет музыку, где он «живет» и как ведет, скажем так, дела. Я познакомилась с его очаровательной семьей. Узнала, как сильно они о нем заботятся…

Я вполне понимала почему.

Но… каждая из этих деталей, какой бы проясняющей она ни была, порождала лишь еще больше жгучих вопросов о том, кто он на самом деле — и почему наши души казались созданными для того, чтобы петь в унисон.

Парила ли его душа так же, как моя, когда они сплетались вот так?

Выйдя из кабинета директора после передачи на его стол утвержденных нашим отделом планов летней программы чтения, я направилась к лестнице: моя сегодняшняя смена официально закончилась.

Вчера директор так широко улыбался, сообщая мне, что «украденный» библиотечный фургон — который полиция вернула на место — отремонтируют и снова введут в строй в течение месяца. Я улыбнулась в ответ, несмотря на разочарование от того, что нам не выделят замену, и мне предстоит провести еще одну ледяную зиму, загоняя закутанных школьников в Гаса-Автобус, который уже один раз пытался меня убить. Что-то подсказывало мне, что в конце концов моя жизнь обойдется именно так…

Впрочем, возможно, я уйду из жизни более достойно — например, подавлюсь тако или поскользнусь на резиновой утке.

Хорошая новость заключалась в том, что никто, похоже, не был в курсе моего участия в событиях Хеллоуина. Моя машина исчезла бесследно, что говорило о том, что Смерть что-то с ней сделал.

Я не жаловалась. По крайней мере, за то недолгое время, что у меня осталось — каким бы долгим оно ни оказалось на самом деле, — мне не придется отвечать на вопросы полиции или придумывать правдоподобные оправдания тому, как и почему мой автомобиль превратился в гармошку благодаря угнанному библиотечному фургону.

Тяжело вздохнув, я остановилась у входа на лестничную клетку, переводя взгляд на серебристые двери лифта, загороженные желтой ограничительной лентой. Ремонт все еще продолжался и, судя по всему, продлится до конца года. Плохо ли, однако, что мне хотелось прямо в этот момент снова запрыгнуть внутрь?

Дело было вовсе не в том, что у меня было желание умереть — нет, не было. Я любила свою жизнь, свою работу, свою семью, своих посетителей…

Я просто… безумно скучала по Смерти.

Черт. Наверное, желание умереть у меня все-таки было.

Если быть до конца честной с собой, дело было не только в том, чтобы снова его увидеть.

Будет ли у нас время на еще один сотрясающий душу сеанс засосов, когда мой метафорический читательский билет наконец пробьют в последний раз?

Может быть, он просто потакал моим капризам… Давая мне испытать острые ощущения перед тем, как мой дух мой дух исчезнет с полок жизни, проштампуют мистическим штампом «СПИСАНО» и швырнут в великую мусорку переработки за гранью.

Мы сошлись на том, что он не станет мешать разворачиваться моей судьбе, да и зачем ему это теперь, когда Седрик укрощен, а скрытный путь к Белому Бассейну обнаружен, и в этом больше нет никакой необходимости?

В то же время я все еще надеялась, что он снова найдет способ вытащить меня из взбесившегося лифта.

Возможно, это было выдаванием желаемого за действительное, но звезды вплели надежду в самое описание должностных обязанностей всего моего существа. Надежда тоже может быть прекрасной вещью, спасательным кругом и другом — за нее стоит держаться, даже когда твоя хватка на самом дорогом, или вообще на всем… ускользает.

Я спустилась по лестнице на первый этаж, кивнула Сэму, дневному охраннику, и вышла через главный вход. Оттуда, по мере того как позднеполуденное солнце приобретало все более золотистый оттенок, я зашагала вниз по белым каменным ступеням библиотеки.

Мне пришлось остановиться у пункта возврата книг.

Там стоял Питер, прислонившись к одному из гигантских металлических контейнеров, засунув руки в карманы своего элегантного черного двубортного полупальто. На нем был серый шарф, который гармонировал с этими серебристыми глазами, но недостаточно для того, чтобы вызванные мыслями о Смерти бабочки в моем животе делали что-то иное, кроме как замертво падали на пол моего внутреннего мира.

— Хелена, — произнес он, когда я приблизилась к нему, направляясь к парковке.

— Питер. — Поскольку мы работали вместе, мне приходилось сохранять видимость дружелюбия, хотя на ум приходило множество самых разных ярких прозвищ, которыми мне хотелось его назвать в тот момент. Имена, позаимствованные у моих любимых ребят с часа сказок: «голова какашка», «тупое лицо» и неизменный фаворит — «какашечный мозг».

— Куда ты идешь? — спросил он, когда я уверенно зашагала мимо него. — И почему ты меня заблокировала?

После ночи Хеллоуина Питер завалил меня сообщениями с вопросами, не хочу ли я поговорить, не может ли он принести мне кофе на работу и, наконец, не согласится ли я пойти с ним на свидание. Я проигнорировала его, а после последней эсэмэски заблокировала.

Судя по всему, нажатие этой чертовой кнопки блокировки — это единственное, что мне требовалось сделать, чтобы завладеть его полным и безраздельным вниманием.

И снова шутка сыграла со мной злую шутку…

— Теперь ты решила игнорировать меня молчанием? — спросил он, не отставая от меня по пути к парковке.

— У тебя есть вопрос по работе? — уточнила я.

— Хелена, — произнес он, и именно этот уязвленный тон в его голосе заставил меня наконец остановиться и резко повернуться к нему. — В чем дело? — настаивал он, раскинув руки. — Что произошло? Ты все еще злишься из-за того случая в лифте?

День, когда я чуть не умерла, имел он в виду. День, когда я чуть не умерла снова.

Неужели он действительно забыл все, что произошло после того, как он вышел из этого лифта?

Кому как не Питеру было полагать, что моя реакция имеет отношение исключительно к нему, а вовсе не к тому факту, что у меня больше нет времени тратить его на него. По правде говоря, у меня его никогда и не было.

— Мы на работе, — напомнила я ему, ускоряя шаг и поправляя желтую потрепанную лоскутную сумочку в богемном стиле, на которую я вернулась после того, как забросила подальше побитую тыкву.