Я выгнулась дугой, когда эта темная субстанция хлынула в меня, сталкиваясь с моей собственной, и каждый из наших духов выжигал и клеймил другой.
Мои мысли раскололись, разлетевшись на осколки, а тело лишилось всякой способности реагировать — делать что-либо, кроме как принимать его, пока он входил в меня жесткими толчками.
В то время как его душа сплеталась с моей — ледяные лозы пронзали, обвивали и пронизывали всё насквозь, — новые щупальца нырнули между нами, чтобы атаковать мой клитор, а призрачные, невесомые языки по очереди ласкали и дразнили его, пока этот безжалостный стальной стержень заполнял меня снова и снова.
Напряжение во мне затягивалось все туже, сначала нарастая мягко и медленно, прежде чем распуститься золотым обещанием полного уничтожения.
Жнец! — закричала я уже душой, а не голосом, и внутри меня сорвалась лавина, потоп изнуряющего удовольствия опустошал всю мою нервную систему.
Я закричала, побежденная одурманивающей волной, которая поглотила меня и увлекла на дно, чтобы утопить в своей хватке.
Его губы обрушились на мои, язык вторгся внутрь вместе со всеми остальными его частями.
В то время как чистейший экстаз из всех, что я когда-либо знала, сокрушал меня, я отдалась этому натиску, становясь пищей для него и его теней, пока меня била судорога вокруг него, а мое лоно сжималось, пульсировало и обхватывало его член.
Он кончил с низким, рычащим стоном, в котором слились воедино оба его голоса.
Мои гирлянды замерцали, когда я задрожала под ним, уже совершенно обессиленная и тяжело дышащая, как вдруг из ниоткуда неожиданное эхо еще одного оргазма хлынуло, чтобы настигнуть и усилить первый; это ощущение влилось в мое тело и в мою душу из его духа, словно он просто обязан был разделить со мной свой собственный финал. Словно он ощутил вкус моего наслаждения, и именно это послужило спусковым крючком для его собственного.
Словно мы оба только что взяли всё в свои руки и добрались до рая своим собственным путем и на своих собственных условиях. Пусть и всего на один вечер.
Я всхлипнула, когда мой дух, все еще безнадежно запутанный в его непреклонных тисках, запел в унисон с моим телом.
Он отпустил одно из моих запястий, и его рука легла мне на щеку во время поцелуя, словно я и впрямь умирала, а он хотел забрать всё, что от меня осталось.
— Прекрасная душа, — пророкотал Смерть, и его темный голос отдался во мне эхом.
Я потянулась к нему; мои конечности налились свинцом, как и разум. Веки отяжелели.
И хотя я изо всех сил боролась с подступающей темнотой, глаза все равно закрылись.
Не переставая целовать меня, он разжал свою призрачную хватку; его губы растворились под моими, вновь превращаясь в оскал зубов. А затем, когда последние судороги блаженства растаяли в тишине, он вытянул из меня свою сущность так резко, что меня захлестнуло головокружением, возвращая мне душу, которую в тот момент я бы предпочла оставить ему.
За секунду до того, как сознание… тоже покинуло меня.

35 ЖНЕЦ
Ни капли не жалею. Да пошло оно всё нахрен.
Потому что что такое любая версия вечности по сравнению с тем, чтобы заставить Хелену кончить вот так?
Шагая по коридору отделения интенсивной терапии какой-то больницы в Айдахо, в скрывающем плаще и с косой в одной руке, я смотрел прямо перед собой, даже когда в голове, словно слайд-шоу, мелькали образы.
Моя рука-скелет, обхватившая мягкую плоть упругой груди, запрокинутая назад голова Хелены, волосы, раскинувшиеся по подушке, мой член, вошедший до упора, моя сущность, омывающая ее, уносящая ее душу ввысь и одновременно сокрушающая ее безупречное тело.
Сейчас у меня не было глаз, чтобы закатить их от удовольствия, но я на секунду замер, прижав костлявую ладонь к скучной белой стене, а второй рукой крепче сжал рукоять косы.
Потому что чёрт побери. Как бы я ни пытался убедить себя в обратном, обладание физическим телом всё-таки имеет свои плюсы.
Хелена, Хелена, Хелена…
Какая же ты извращенка. Ты ведь балдела от каждой чертовой секунды, да?
Но не так сильно, как я.
За всё время моего пребывания в этой ипостаси я никогда даже не думал о женщине вот так. Ни до того, ни после. Да и не должен был. Просто не думал.
Но Хелена…
Эти глаза. Ее дыхание. Эти губы, шепчущие мое имя.
Вырывать из нее эти крики — да еще и моими костлявыми руками.
А потом. Когда меня так перло от этой грязной болтовни, от того, как я дразнил ее. И когда она сказала, что обожает брать мой член?
Я тогда чуть не развалился на куски.
У меня в общем-то и не было женщины раньше. По крайней мере, из того, что я мог вспомнить. И уж точно не на протяжении очень, очень, очень, очень долгого времени.
Каким-то абсолютным чудом я держал себя в руках. С горем пополам. Но в порядке я не был.
И до сих пор не был. И, пожалуй, уже никогда не буду.
Потому что вкус ее губ. Чистая амброзия.
Я мог бы питаться ею, этой душой, и ее наслаждением каждый день до конца вечности.
Если бы только.
К черту эту работу. Мне нужна была именно она.
Мне нужна была она.
Над головой включился динамик: визг обратной связи прорезал мои мятежные мысли за секунду до того, как кто-то объявил код «синий». Мгновение спустя бригада в медицинских халатах пришла в движение, несколько человек пронеслись мимо меня, не замечая моего присутствия. И не подозревая, что их усилия будут напрасными и что уже слишком поздно.
Сегодня я забирал Обреченного. Очередного Обреченного.
Этот непреодолимый зов настиг меня, пока Хелена спала, и мне пришлось оставить ее там, вырубленную оттого, что ее трахнули до полного беспамятства — разум, тело и душу.
Наверное, стоило быть с ней помягче. Но сдерживаться было достаточно трудно уже тогда, когда она промокла насквозь еще до того, как я вообще ее коснулся. Когда она была пропитанной бензином пороховой бочкой, которую я подорвал парами шуток. Своими костями. От чего она просто балдела. Это вознесло мое чертово эго прямо в стратосферу — туда, откуда я никак не мог его вернуть.
Мои мысли тоже вихрем носились в голове, лихорадочно перебирая все способы, какими я хотел заиметь ее до безумия в следующий раз.
Вот только никакого следующего раза не будет. Не для меня.
С меня хватит.
Точно так же, как с этого бедолаги, за которым я пришел, кем бы он ни был.
Я остановился перед его палатой, дверь в которую была распахнута настежь.
Внутри реанимационная бригада сгрудилась вокруг больничной койки — сгусток контролируемого хаоса; их крики и монотонная песнь кардиомонитора создавали саундтрек к драме, которая, подобно трагедии Шекспира — вот так спойлер, — заканчивалась неминуемой смертью.
Обычно я ждал снаружи. Давал врачам время официально констатировать смерть.
Но иногда, в редких случаях, души сами покидали свои оболочки и отправлялись бродить. В еще более редких случаях я находил их полностью сформировавшимися, осознанными и… ждущими.
— Кажется, вы меня ищете, — произнес дух, стоявший в том участке коридора, который я только что миновал. Старик в больничной халате — должно быть, я пропустил его потому что… ну, потому что был отвлечен.
— Сюда, — сказал бородатый седовласый мужчина, поворачивая обратно в коридор и абсолютно в пух и прах разнося мои мечты в пылающие осколки видом своей голой и морщинистой задницы, отчетливо видной через распахнутый сзади завязанный лишь наполовину больничный халат.
Мои плечи поникли.
Долг зовет, мать его.
И куда, черт побери, он вообще собрался?
Старик прошел прямо в закрытую дверь реанимации — и сквозь нее — в зону ожидания. Даже те души, которые умудрились освободиться от своих физических оболочек раньше времени, обычно не осознавали, что они мертвы, и не умели проходить сквозь стены.
Это было странно.
Впрочем, когда дело касалось Обреченных, все порой становилось странным.
