Правду говорят: завтрашний день нам не обещан. Но когда сегодняшний день оказывается зажат в твоей собственной ладони, он начинает значить гораздо больше — становится в разы ценнее, — когда ты думаешь, что другого может и не быть.

Ирония заключалась лишь в том, что я усвоила эти уроки слишком поздно, чтобы применять их на практике. Оставалось разве что сделать мои последние недели — мои последние дни — чуточку интереснее, добавив в них немного ярких красок. Например, позволить себе разориться на хорошее вино. Всё-таки взять те злосчастные сырные палочки. Попользоваться теми красивыми полотенцами…

Придется довольствоваться этим.

Я выбралась из «Судьи» и направилась к мавзолею, напоминавшему миниатюрный готический замок. Я проскользнула через приоткрытую Смертью металлическую дверь в тихий каменный зал. В самом центре мавзолея возвышалась одинокая гробница, и ее плоская каменная крышка была залита перламутровым светом, струившимся сквозь высокое готическое витражное окно.

По одну сторону от гробницы стоял Жнец.

Вскинув руку, он поманил меня костлявым пальцем, подзывая ближе.

— Ты сейчас скажешь мне то, что я и так знаю, — произнесла я, — верно? Что я не особенная. Что все, что между нами было — это весело, но не могло — и не может — продолжаться долго. И дело не только в том, кто ты, но и в том, кто я.

Разве этот монолог не был паранормальной версией всего того, что мне выкатывал каждый встречный парень?

Может, на этот раз это даже правда.

— Ты скажешь мне, что я милая девчонка, но что смерть — это непреодолимое препятствие. Особенно для тебя. А еще добавишь, что, поскольку я скоро окажусь за пределами пространства и времени, ты не практикуешь отношения на расстоянии.

Даже пока я говорила это, я подошла к нему, и когда я оказалась достаточно близко, костлявая рука подманившего меня скелета мягко обхватила меня за подбородок.

— Ты читаешь слишком много бульварного чтива, — сказал он.

Я бы, наверное, рассмеялась, если бы мое сердце не было таким тяжелым.

— Эта душа, — произнес он, указывая на гробницу указательным пальцем свободной руки. — Я знаю, что собрал ее, но я ее не помню.

— Прекрасно, — перебила я. — Ты притащил меня сюда, чтобы заявить: ты меня не запомнишь, потому что через твои руки проходит столько душ. Совершенно всех. По сути, ты сейчас называешь меня фанаткой-группи. Мне прямо легче стало.

— Я вернулся не ради спасения своей машины, Хелена, — резко бросил он. — И я привел тебя сюда не для того, чтобы разглагольствовать о тщетности совместной жизни перед расставанием.

— Но мы же расстаемся.

Боже, как жалко я звучала. Патетично. Эти слова просто сорвались с губ сами собой.

Смущение накрыло меня с головой, опалив щеки, которые пылали на ноябрьском холоде. Я не могла поверить, что смогла это произнести, учитывая, что мы вообще никогда не были вместе. Слово «парень» всегда служило для него лишь прикрытием. Да и черт побери, зачем вообще Мрачному Жнецу нужна девушка?

Смерть поднял костлявые руки к капюшону своего плаща и откинул его назад, обнажая свое человеческое лицо.

— Я не помню ту душу, — продолжил он, — но я помню одну из ту же эпоху. Ее звали Роза.

О боже. Неужели он собирается рассказать мне о своей бывшей? Господи. Неужели всё это время я была просто запасным вариантом для какого-то викторианского сердцееда?

— Ей было девятнадцать, когда она умерла, — сказал Смерть. — Она не была Обреченной, если тебе интересно. Она просто упала с лошади. Когда я пришел за ней, она отказалась идти со мной. До тех пор, пока я не пообещал отвезти ее к ее «единственной настоящей любви».

Я нахмурилась и склонила голову, бросив на него взгляд, хотя он по-прежнему смотрел вниз, на каменную крышку гробницы, рядом с которой мы стояли.

— Я не собирался позволять какой-то упрямой выскочке указывать мне, что делать, — произнес он. — К тому же у меня был график, которого нужно придерживаться. Она была не единственной душой, которую мне следовало сопроводить, и я должен был выполнить дневную норму. И все же она настаивала, чтобы я отвез ее к ее возлюбленному, дабы она могла попрощаться с ним. Когда она отказалась идти со мной без моего обещания помочь, я отделил ее душу от тела своей косой, но она была слишком своенравной и не поддавалась сбору. Я редко встречаю души, достаточно сильные, чтобы противостоять мне. Но… спустя столько времени ты заставила меня понять: ее силу давало ей вовсе не стремление бросить мне вызов. Это была… любовь между ней и ее молодым человеком. К моему глубокому раздражению, я в конце концов отвез ее к нему. Он не мог ее видеть, но она все равно заговорила с ним, пообещав, что всегда будет любить его, и… что будет ждать его в загробной жизни. Что однажды они воссоединятся.

— Это… так невероятно грустно, — промолвила я.

— Она заплакала, когда я сказал, что нам пора уходить. Но она повернулась ко мне лицом, готовая идти.

— И что она сделала потом? — спросила я, сгорая от любопытства, куда приведет эта история и что именно Смерть пытался мне сказать. И почему.

— Затем она поблагодарила меня, — ответил Смерть. — Я сказал ей, что сделал это вовсе не по доброй воле. И поскольку я все еще злился — злился еще сильнее, — я также бросил ей, что он все равно ее не услышал. Но она ответила, что я ошибаюсь, и что не имеет значения, что думаю я. Или что, как мне казалось, я знаю. А потом она взяла мою руку и прижала ее к своей щеке — в знак благодарности, несмотря на мою раздражительность. После этого я забрал ее душу и доставил в Синий Бассейн. Ты знаешь, я понятия не имею, что происходит с душами дальше, но история Розы на этом не заканчивается.

Смерть повернулся ко мне и одной костлявой рукой закатал рукав, обнажая другую руку, которая снова превратилась в плоть и кровь. Он продемонстрировал мне свое покрытое татуировками предплечье, и я невольно уставилась на одну из них. Я даже успела полюбоваться ею раньше — это была изящная роза.

— Она появилась после моего столкновения с Розой, — пояснил Смерть. — И с тех пор осталась со мной навсегда.

— Твои татуировки, — осмелилась произнести я, заинтригованная и ошеломленная. — Ты хочешь сказать, что… каждая из них символизирует кого-то? Какую-то душу?

— Я занимаюсь этим очень давно, — сказал Смерть. — Достаточно долго, чтобы уже не помнить, когда начал, откуда я родом и кем вообще был. Но я помню определенные души. Те, которые по тем или иным причинам оставили на мне след в результате нашего взаимодействия. Это случается раз в десять или двадцать лет. Я встречаю душу, которая клеймит меня безвозвратно. Душу, которая меняет мою собственную — до такой степени, что я отмечен печатью как физически, так и духовно. Некоторые души… они оставляют шрамы. И я никогда до конца не понимал Розу. До сегодняшнего дня. Потому что… я позабыл свою человечность. То самое, к чему она все равно упорно пыталась воззвать.

— З-зачем ты мне все это рассказываешь? — спросила я его.

Смерть не ответил. Вместо этого он расстегнул воротник своей мантии, раздвинув смесь черной ткани и клубящегося пара одной рукой из плоти и крови и одной костлявой рукой.

И я была вынуждена судорожно ахнуть от того, что теперь красовалось в самом центре его человеческой груди — как раз над сердцем.

Каким-то образом там возник ярко-желтый солнечный диск, растолкав остальные мрачные черные татуировки, что были там раньше, чтобы освободить место для нового жизнерадостного символа.

В отличие от всех остальных на его теле, эта татуировка сияла яркими красками. И солнце, самое радостное из всех желтых оттенков, лучилось так ярко, что, казалось, от него исходил настоящий свет.

— Этого раньше не было, — произнесла я, резко поднимая взгляд на его лицо. И ведь действительно не было. Потому что я успела хорошенько разглядеть его грудь — и не только ее.

— Не было, — подтвердил Смерть. — Но теперь есть.

— Ты хочешь сказать, что оно просто появилось? — растерянно переспросила я.