— Да уж, — бросил он, — ну, знаешь, мне тоже кое о чем любопытно узнать.

О, значит, он собирается уйти от ответа, да? Интересно…

— Например?.. — подтолкнула я его.

— Для начала? — спросил он. — С какой стати такая, как ты, вообще тратит время на такого парня? Это тот урод, с которым ты ходила на костюмированную вечеринку? Ты говорила, что работаете вместе, но я не понимаю. Он твой бывший или кто? И какого черта он назвал тебя Листочком?

Мое лицо пылало, и я немного сползла вниз на сиденье. Потому что это было то еще нелепое прозвище, верно?

Светофор переключился на зеленый, и он снова вдарил по газам — явно раздраженный.

Легкая улыбка тронула мои губы, и я перевела взгляд вперед, следя за знакомыми улицами, пока он проходил каждый поворот так, будто ездил по этому маршруту к моей квартире раз сто.

Будто он и вправду был моим парнем…

Интересовался ли Смерть моими отношениями с Питером из искреннего любопытства… или, может быть, ревновал? Почему мне так хотелось верить в последнее?..

— Мы с Питером были вместе… да, — сказала я. — Мы встречались недолго, прежде чем он все отменил. Недавно я узнала, что он лгал и, возможно, — я до сих пор не уверена, — изменял. Тревожные звоночки были, но… я закрывала на них глаза. Наверное, мне хотелось верить в придуманный мной образ Питера вместо того человека, которым он на самом деле оказывался снова и снова.

— Почему? — снова спросил он.

— Потому что я начинаю понимать — пожалуй, слишком поздно, — что у меня есть дурная привычка видеть в людях только лучшее.

Смерть замолчал. Затем, без предупреждения, он свернул в торговый центр, а оттуда — на парковочное место на заброшенном участке стоянки.

— Это не дурная привычка, — произнес он, прежде чем перевести рычаг КПП в парковочное положение и заглушить двигатель.

— Почему мы остановились? — спросила я в нарастающей тишине.

Долгое время он ничего не говорил, и моя тревога усиливалась. Особенно когда он вот так просто продолжал смотреть вперед.

— Тот парень, в библиотеке, — наконец заговорил он. — Из-за него ты иногда запрещаешь себе улыбаться? Или из-за него вечно извиняешься за всякую ерунду?

Я нахмурилась, и по моему сердцу полоснул укол страха. От того, что меня увидели насквозь.

Особенно он.

Я открыла рот, чтобы ответить, но голос, как это часто случалось, когда он был нужнее всего, изменил мне.

— Из-за него? — настаивал Смерть, поворачиваясь ко мне. Его глаза казались холодными по оттенку, но в них не было ни гнева, ни осуждения. Напротив, он снова выглядел искренне любопытствующим.

— Я… Ох. Что я могла сказать? Может, я и сама не знала ответа. Питер заставлял меня чувствовать себя ничтожной не раз, но… он был не единственным. Для некоторых людей я была слишком шумной. Для большинства, судя по всему. Кроме детей.

— Я отпугиваю большинство парней, — выпалила я.

Брови Смерти сошлись на переносице еще сильнее, замешательство стало еще глубже.

Я подняла руки, пытаясь объясниться.

— Я просто иногда говорю странные вещи, к тому же я немного неуклюжая, но, впрочем, ты и сам это знал. И я шучу так, что люди только стонут. Но… ты ведь тоже это знал. Я люблю странные, отталкивающие вещи — вроде ярких цветов и огромных сережек, которые не сочетаются друг с другом… как газировка с попкорном или цветок и шмель? Я меняю голоса для всех персонажей, когда веду час сказок — с акцентами и всем прочим. Этого может быть слишком много — меня может быть слишком много, и я просто не хочу доставлять кому-то неудобства, злить кого-то или и то, и другое, но что бы я ни делала, я все равно… кажется, делаю именно это, даже не пытаясь. Если… это имеет смысл.

Он снова отвернулся, глядя перед собой на торговый центр напротив нас.

Спустя еще несколько секунд он заговорил.

— Ты никогда не думала, что дело в их проблемах, а не в твоих?

Я моргнула, глядя на него.

— Я не встречаю много таких людей, как ты, — добавил он, когда я не ответила — потому что все еще обдумывала услышанное. — Что, если подумать, уже о чем-то говорит. От тебя… исходит такая энергия. Ее даже эта гребаная птица видит.

— Плуто? — оживилась я. — И что ты имеешь в виду? Что он видел?

— Твой… свет, — произнес он, заставляя мои щеки снова залиться румянцем. — Но дело не только в том, что ты… светишься. Я не знаю, как еще это описать. Быть рядом с тобой — это… как услышать очень хорошую песню. Песню, в том, что она хороша, просто невозможно усомниться. И если людям она не нравится — или они говорят, что не нравится, притворяются или делают что-то в этом роде, пытаясь убавить звук или выключить ее совсем — дело вовсе не в том, что песня плохая. В глубине души они просто злятся, что она классная. И что это не их песня. Она твоя. И прослушивание напоминает им о том, что их собственная песня никуда не годится. Или откровенно сосет. Потому что они сами отстой.

Легкая улыбка тронула мои губы. Смею ли я снова назвать его милым?

— Кажется, я действую некоторым людям на нервы, — заметила я. — И если я песня, то явно не для всех.

— Вот именно, — сказал он, откидываясь на спинку сиденья и перекинув руку через руль. — Думаю, они действуют на нервы сами себе. А присутствие рядом с тобой просто напоминает им об этом. Вот они и стреляют в вестника, пытаются сдержать тебя, выливая на тебя свое дерьмо, вместо того чтобы последовать твоему примеру и сообразить, как лучше сыграть собственную мелодию. Мой совет? Когда дело касается твоей песни — сделай погромче для тех, кому она нравится. А все остальные? Пошли они нахрен.

Мое сердце затрепетало, и мне пришлось бороться с желанием броситься на него — уже, пожалуй, в десятый раз. Более того, мне так сильно хотелось ему поверить. Что со мной нет ничего плохого, и что это не я все время всё порчу тем, что меня слишком много. Тем, что я — это я.

— Д-даже если моя песня звучит как… песня Тейлор Свифт? — спросила я.

Его взгляд оставался устремлен вперед, хотя эти глубокие синие глаза слегка сузились.

Я стиснула зубы и внутренне съежилась, ожидая последствий. Но затем он произнес:

— Честно говоря, у нее есть пара неплохих треков.

Ахнув, я сплела руки вместе, и мое лицо озарилось радостью.

— Я сказал «пара», — проворчал он, одарив меня взглядом из серии «не зазнавайся».

Я хихикнула, захлопала в ладоши и застучала ногами по коврику, восхищенная тем, что ему нравятся как минимум три ее песни. Примерно так ведь и переводится «пара», верно?

В ответ малейшая доля усмешки тронула уголок его губ, но он тут же подавил ее и снова уставился вперед.

Какое-то не поддающееся описанию чувство, смесь благодарности и нежности, все равно пронеслось во мне, и я открыла рот, чтобы поблагодарить его хотя бы за пищу для размышлений. Но тут он заговорил снова.

— Послушай, — сказал он, — мне нужно кое о чем тебя спросить.

— О чем-то хорошем? — с надеждой в голосе протянула я.

Смерть не ответил, а повернулся ко мне, потянувшись на заднее сиденье так, что его воротник оказался совсем близко ко мне — от этого движения я едва не облизнулась.

На кратчайший миг мне удалось получше разглядеть и те черные татуировки. Размером примерно с серебряный доллар, все они принимали разные формы, каждая из которых идеально прилегала к остальным, словно наклейки в альбоме.

Ворон, точь-в-точь как Плуто, полумесяц, виноградный лист, звезда…

Мне безумно хотелось расспросить его о них — что они значили, ведь они наверняка символизировали что-то важное. Он весь был ими покрыт.

Однако с моих губ сорвался короткий испуганный вздох, когда он, полностью вернувшись на свое сиденье, продемонстрировал нам знакомую книгу — ту самую, о нем самом.

Должно быть, именно ее он бросил на заднее сиденье.

— Увидел это на твоей прикроватной тумбочке, — сказал он, — и нашел внутри записку. Мне нужно знать, где ты ее взяла и от кого получила.

Я взяла у него книгу.