Этот разношерстный набор жанров и общая обстановка комнаты меня изрядно забавляли, поскольку я попыталась представить, как он вытаскивает черные диски из конвертов, устанавливает иглу своими костлявыми пальцами, откидывается назад в ближайшем кресле с бокалом бурбона и расслабляется под нежные вопли металической группы Live Briefly and Fail, изучая треклист на оборотной стороне альбома Тома Уэйтса.

Но спектр того, что он считал усладой для ушей, простирался далеко за пределы метала и творчества Уэйтса.

Помимо сотен названий и категорий, я обнаружила здесь Вивальди, альбомы целой плеяды рок-групп, каждую пластинку Metallica, когда-либо выпускавшихся, Smashing Pumpkins, Radiohead, Билли Айлиш, Tool, Depeche Mode, Evanescence, Muse, The Cure и — чему Хантер был бы несказанно рад — My Chemical Romance, и это лишь малая часть.

Заметил бы Грим, если бы я незаметно подкинула сюда альбом Тейлор Свифт?

Пережила бы я его гнев, когда он это обнаружит?

Я хихикнула — правда, нервно — при мысли о том, как он с раздражением сдергивает с полки пластинку Тейлор 1989 (одну из моих любимых), прежде чем обратить ее в пепел адского пламени.

И почему эта картинка показалась мне такой… милой?

Выйдя в коридор, который кольцом охватывал центральную балконную комнату, где я очнулась, я снова обошла его по периметру. Этот круг подтвердил, что у Жнеца нет ни спальни, кровать в нем тоже отсутствовала. Зато у него странным образом — но к моему великому облегчению — нашлась ванная комната.

Насладившись возможностью привести себя в порядок, я вымыла руки и лицо в роскошной раковине из черного мрамора. Я попыталась укротить волосы, но без зеркала не могла быть уверена, что добилась хоть какого-то успеха. Зеркал в его доме водилось ровно столько же, сколько и окон — то есть ноль, что лишь подтверждало правоту Седрика насчет его отвращения к зеркальным поверхностям.

Это отвращение казалось мне бессмысленным, ведь то лицо, которое я видела, определенно заставляло кровь бежать быстрее. Может, он просто считал зеркала бесполезными из-за того, что они всякий раз запотевали от малейшего его приближения? Узнай я, что дело в этом, я бы удивилась куда меньше, чем его страсти к музыке.

У смерти также обнаружилась комната с косами — я даже не знала, как еще ее назвать. Я попыталась не испугаться, когда вошла в узкий коридор, по обе стороны которого тянулись два ряда совершенно непохожих друг на друга кос. Хозяин этого арсенала аккуратно расставил свои рабочие инструменты: их рукояти были зажаты в держателях в виде скелетных рук, торчавших прямо из стен. Лезвия были обращены к стене, отчего длинный отрезок полированного деревянного пола и путь к двери, ожидавшей в конце коридора — такой же красной, как и всё остальное в этой странной квартире, — казались капельку менее зловещими.

Я двинулась мимо этого пугающего строя, влекомая той самой дверью, дверная ручка которой повторяла форму еще одной костлявой руки. Эта была пустой и раскрытой ладонью вперед, словно приглашая кого-то на рукопожатие.

Когда я ухватилась за эту ледяную металлическую ладонь, та оказалась намертво неподвижной: она не желала поворачиваться ни в одну сторону, не опускалась и не поднималась, и при этом на ней не было ни защелки, ни замочной скважины. По крайней мере, с этой стороны.

Но у этой загадки должен был быть ответ, и раз уж это была единственная дверь во всем жилище, состоявшем из сплошных открытых арок, я могла сделать только один вывод: это выход.

Выход куда?

Пока я бросала взгляды то на ближайшую косу, зажатую в сомкнутом кулаке, то на раскрытую ладонь двери, в голову закрались мысли. Довольно любопытные мысли о том, не стоит ли сыграть в игру «Передай остренькое».

Я осторожно коснулась рукояти ближайшей косы, снизу вверх разглядывая массивное черное зазубренное лезвие, искусно выкованное в форме птичьего крыла.

— Шикарно, — прошептала я.

Может, раз уж я теперь знала, что судьба точит на меня зуб, мне не следовало баловаться с острыми предметами? Но с другой стороны, если мне суждено было погибнуть от рухнувшей на голову косы, разве я не стала бы жертвой одной из сотен тех кос, мимо которых уже прошла?

Я обхватила рукоять ладонями и слегка потянула. Затем с удивленным возгласом бросилась подстраховывать оружие второй рукой, так как костлявая рука на стене резко разжала пальцы, отпуская инструмент.

— Ого-го, — полупрошептала, полупрорычала я, отступая на шаг назад и с благоговением разглядывая прекрасное — и смертоносное — лезвие, одновременно поражаясь тому, каким тяжелым оно оказалось на самом деле. Серьезно, чтобы удерживать эту штуку вертикально, не говоря уже о том, чтобы орудовать ею с хоть какой-то точностью, требовались серьезные мускулы.

У Смерти не было мышц — по крайней мере, в его обличье Мрачного Жнеца. Однако он демонстрировал впечатляющую силу, как физическую, так и ментальную, сталкиваясь с опасностью.

Он дал слабину лишь единожды на моей памяти, и это случилось при звуках имени Финеас.

Я всё еще не имела ни малейшего понятия, кто такой этот Финеас. Спрашивать было не мое дело, а судя по реакции Жнеца на шепот тех зеркальных призраков, вряд ли стоило произносить это имя в его присутствии. Не то чтобы у меня хватило на это духу. Несмотря на все спасения, наши разговоры и всё, что я о нем узнала, в нем оставались стороны, которые вселяли в меня ужас…

Видимо, недостаточно сильный, чтобы я вела себя как послушная Хелена, сидела тихо, ждала его возвращения и не лезла в его важные, смертельно опасные рабочие дела.

Действуя осторожно и медленно, я полуперенесла, полуприволокла косу к пустой костлявой руке. Та с той же яростью, что и предыдущая, мгновенно стиснула пальцы на древке.

Дверь со щелчком отворилась, и я отпрыгнула назад, когда она распахнулась настежь, обнажая прямоугольник чистейшей черноты, какую мне доводилось видеть в жизни.

— Святые угодники, — прошептала я, — это сработало.

Я мысленно наградила себя тихими и скромными аплодисментами за то, что разгадала фокус, но затем тревога вновь вернулась.

С одной стороны, мне хотелось уйти, исследовать всё вокруг, но какой-то внутренний голосок предостерегал: сиди на месте, где, по словам Жнеца, «безопасно».

И тут до меня донеслись странные голоса. Приглушенные, искаженные эхом, они доносились сверху — один мужской, другой женский, оба с сильным акцентом.

Слова были неразборчивыми — по крайней мере, до тех пор, пока я не подошла ближе к самому краю зловещей темноты.

— …уж точно не ожидала увидеть такое в этом столетии, — произнес женский голос. Шотландский акцент был густым, певучим и музыкальным. — Прямо скажем, сюрприз для книг по истории.

— Из хороших новостей — мы сделали всё, что могли на данный момент, — ответил мужчина, и в его акценте я уловила немецкие нотки. — Возможно, когда он вернется и мы расскажем ему о содеянном, мы получим ответы. Хотя вполне вероятно, что он во всем признается и будет до последнего гнуть свою линию, следуя тому плану, который созрел в его костяной башке.

— Упрямый до невозможности Жнец, — протянул третий голос, тоже мужской. — Не хотел бы я оказаться на его месте.

— Вечно этот проклятый одиночка, — проворчала женщина — или девушка?

— Намеренно строит из себя неприступный остров, — согласился первый мужской голос.

— Если бы только мы могли поговорить с этой девчонкой.

Под «девчонкой» она, должно быть, имела в виду меня.

— Грим, Грим поймал красивую птичку, — пропел третий голос.

Набравшись храбрости, я протянула дрожащую руку в темноту и резко втянула воздух, когда пальцы наткнулись на каменную стену. Затем, осмелев еще больше, я нащупала ногой ступеньку каменной лестницы.

— Признаюсь, мне тоже любопытно, — произнес мужчина с немецким акцентом. — Такой поворот событий столь же неожидан, сколь и беспрецедентен. Особенно когда речь заходит о Жнеце.

— И не говори! — воскликнула девушка, но оба они замолчали, стоило мне начать подъем, прервав разговор из-за тихого скрежета сдвигающегося камня.