Две тысячи двенадцатый год.

Улыбка медленно сползла с моего лица, а губы онемели.

Я замерла, ведь экологи, рейдеры и собака, это всё была рутина. Обычная грязь нашей жизни. Вадим не стал бы использовать это против меня, потому что это ударило бы по нему самому. Он был выгодополучателем всех тех схем. Если он сдаст меня, он сядет в тюрьму рядом со мной.

Но осенью того года было кое-что ещё.

То, чего не было ни в одних отчётах и о чём не знал ни один бухгалтер. То, что я похоронила так глубоко в памяти, что сама поверила в ложь. Я спрятала это на самое дно и залила бетоном.

Я почувствовала, как кровь уходит от лица, а пальцы, сжимающие телефон, стали ледяными. В груди образовалась пустота.

— Агния? — голос Давида резко изменился. Весь сарказм испарился. Появилась тревога. Он сделал шаг ко мне. — Ты побледнела как мел. Что случилось? Ты вспомнила?

Я посмотрела на него и в его глазах отражался свет вывески за окном.

Если Вадим действительно раскопал это…

Мне не было страшно. Страх — это эмоция для слабаков. У меня не было на неё времени. Но у меня появилась слепая зона и я не знала, какие именно доказательства у него на руках. А значит, я не могла выстроить защиту. Мой план только что разлетелся в пыль.

— Ничего, — я заблокировала экран. Я сунула телефон в карман пиджака. Мой голос прозвучал как из бочки. — Просто поняла одну вещь, Первый.

— Какую?

— Если завтра я не успею ударить первой, — я подняла на него пустой взгляд. — То из этого зала я уеду прямо в ад.

Глава 21

Снаружи бывшее помещение завода выглядело как место, где умирают надежды, теряются мечты и иногда заводятся тараканы с высшим образованием. Зато внутри мы за сутки сделали почти приличный зал для пафосных мероприятй. Модный журнал назвал бы это «индустриальным пространством с честной фактурой». Нормальный человек сказал бы: «Завод, где не успели всё украсть».

На стенах висели фотографии. Не свадебные, но мы не были настолько жестоки. Почти.

Это была выставка «Иллюзия семьи». Под стеклом лежали артефакты разрушенных браков. Тетрадь с рецептом борща, из-за которой одна бизнес-леди чуть не пошла войной на бывшего мужа. Ошейник чихуахуа по имени Пусинька, который принадлежал дочери одного местного воротилы, за которого брутальный предприниматель судился яростнее, чем за складской комплекс. Распечатка переписки инфоцыгана, который хотел уйти «в Тибет», но перепутал Тибет с домработницей.

Гости ходили между стендами с бокалами дешёвого игристого. Светин Толик упрямо называл его «просекко» и делал такое лицо, будто сам лично топтал виноград в Италии.

— Это не просекко, — тихо сказал Давид за моей спиной.

Я обернулась.

Он стоял в идеальном костюме, с ровным галстуком и лицом человека, который уже мысленно подал иск на весь мир. На запястье у него краснела тонкая царапина.

— Барсик? — спросила я.

— Он оказал сопротивление при эвакуации в подсобку, — сухо ответил Давид. — Я считаю, он был вооружён.

— Когтями?

— Намерением убить.

Я усмехнулась и поправила на подоконнике бумажный стаканчик с остывшим кофе. Не воротник платья, не серьги, не причёску. Именно стаканчик.

Он стоял там как мой новый герб. Не бриллианты, не шампанское и не золотая клетка. Кофе из автомата за семьдесят рублей и право самой решать, когда он остынет.

Давид проследил за моим жестом и ничего не сказал. Просто протянул мне сэндвич в салфетке.

— Ешь.

— Орлов, у нас сейчас открытие сезона охоты на моего бывшего мужа.

— Именно поэтому ешь. Падать в обморок на публике невыгодно. Нас все обвинят, что переигрываем.

— Ты всегда такой романтичный?

— Я практичный. Романтика — это когда сэндвич без лука.

Я взяла еду и откусила. Желудок сразу вспомнил, что существует и что у него, оказывается, есть права.

Весь день я держалась на кофе, злости и чёрном платье, которое сидело так, будто швея ненавидела женщин. Платье было красивым, да. Но если бы я умерла прямо в нём, в заключении написали бы: «Причина смерти — элегантность».

Давид тем временем выровнял стопку буклетов на столе

— Если ты ещё раз их тронешь, буклеты подадут на тебя за преследование, — заметила я.

— Они лежали криво.

— Они лежали свободно. Почувствовали себя личностями и тут пришёл ты и всё испортил.

— Личности должны соблюдать геометрию.

— Скажи это моему браку, который двадцать лет лежал криво, а ты молчал.

Давид очень внимательно посмотрел на меня.

— Я тогда не был твоим юристом.

— А кем был?

— Человеком, который тоже неудачно выбрал супругу.

Мы на секунду замолчали. Вот так у нас обычно и бывало. Шутка, укол, ещё одна шутка и вдруг под ногами не пол, а тонкий лёд.

Я хотела ответить, но в зал вошла Ангелина.

Моя дочь появилась в чёрных брюках, белой рубашке и с телефоном в руке. Взгляд у неё был как у прокурора, которому скучно, но он всё равно посадит половину зала.

— Мам, у тебя потрясающий образ, — сказала она вместо приветствия. — Богатая вдова, которая ещё не решила, кого именно убила.

— Спасибо, детка. Лучший комплимент за неделю.

— Папа в курсе мероприятия?

— Если его пиарщики умеют читать, то да.

— Сомнительно, — сказала Ангелина. — Судя по последнему пресс-релизу, они умеют только складывать слова в тревожные кучки.

Ангелина начала снимать зал.

— Подписчики делают ставки. Пятьдесят шесть процентов считают, что отец придёт лично. Тридцать — что пришлёт юриста. Четырнадцать — что прорвёт канализацию ещё раз.

Давид поднял бровь.

— Умные дети.

— Это не дети, — ответила Ангелина. — Это закрытый канал. Там два депутата, три любовницы депутатов и моя бывшая классная руководительница. Она пишет: «Ангелиночка, не матерись, я всё вижу».

— Прекрасная аудитория для семейного вечера, — сказала я.

— Семейные вечера у нас теперь вообще крепкие, — Ангелина повернула камеру к стенду с ошейником Пусиньки. — Развод, чихуахуа, папина репутация в коме. Не хватает только салата с майонезом.

Она говорила легко, даже лишком легко. Я знала этот тон, моя девочка унаследовала его от меня. Когда больно — шути, когда страшно — шути ещё лучше. Если все смеются, никто не спросит, почему у тебя дрожат руки.

Я коснулась её локтя.

— Ты как?

— Как человек, чей отец стал мемом до пенсионного возраста.

— Ангелина.

Она опустила телефон.

— Нормально я, мам. Правда. Просто… странно. Вы с папой теперь как два бренда, которые воюют за рынок. А я между вами как неудачный мерч.

У меня кольнуло в груди.

— Ты не мерч, милая.

— Знаю. Я лимитированная коллекция, — она улыбнулась. И снова спряталась за телефон.

В наушнике треснуло, вырвав меня из собственных переживаний за дочь.

— Первая группа журналистов зашла, — сообщила Света. — Толик у бара. Он уже сказал какому-то чиновнику, что его жена «сияет как реставрированный двигатель». Чиновник пока улыбается, но жена — нет.

Я прикрыла глаза.

— Света, скажи Толику, чтобы он молчал и наливал напитки.

— Поздно. Он уже рассказывает про карбюратор любви.

Давид медленно вдохнул.

— Я могу его нейтрализовать.

— Юридически?

— Физически и быстрее.

— Нельзя. Он дал нам площадку, так что наблюдаем и контролируем его.

— Тогда морально.

— Орлов, у нас открытие агентства, а не казнь бармена.

— Жаль. Казнь была бы организована лучше.

Я не стала с ним прорекаться и вышла к гостям.

В такие моменты я становилась не человеком, а механизмом и моя улыбка включалась сама собой.

Журналистке из городского портала — чуть больше тепла. Блогеру с миллионной аудиторией — короткая фраза, которую удобно нарезать в клип. Даме из фонда помощи семьям — серьёзный взгляд и слова про достоинство.

— Агния Викторовна, это выставка или провокация? — спросил молодой корреспондент и сунул мне микрофон почти в подбородок.