— Это зеркало, — сказала я. — Просто некоторые люди впервые увидят себя без фильтра.

Он довольно улыбнулся. Хорошая фраза, значит завтра уйдёт в заголовок.

Рядом две светские дамы стояли у стенда «Борщ раздора».

— А рецепт настоящий? — спросила одна.

— Абсолютно, — ответила я. — Заверен нотариально. Давид Орлов хотел приложить к нему заключение эксперта.

Давид, стоявший неподалёку, даже не моргнул.

— Борщ — серьёзный объект нематериальной ценности, — произнёс он. — Некоторые браки держатся на нём крепче, чем на любви.

Дамы засмеялись. Камеры повернулись к нему, а Давид тут же сделал лицо человека, который случайно стал мемом.

— Вы правда собирались судиться за борщ? — спросила журналистка.

— Я собирался защитить интеллектуальную собственность, — сказал он. — Борщ был только формой страдания.

— А любовь?

— Любовь редко проходит экспертизу.

Я взглянула на него и не удержалась:

— Запишите кто-нибудь, что Орлов признал существование любви. Исторический момент.

— Не искажайте показания, Уварова, — с хитрым прищуром добавил юрист.

— Поздно. У нас есть свидетели, — не унималась я.

Всё шло идеально, даже лишком. Я поймала взгляд Ангелины. Она стояла у колонны, держала телефон вертикально и снимала сторис для своего закрытого канала. По её лицу я поняла: что-то происходит.

Через секунду двери зала открылись и вошёл Вадим.

Конечно, он вошёл красиво. Мой бывший муж вообще умел красиво входить в чужую жизнь, чужой бизнес и чужую самооценку.

На нём был тёмный костюм, белая рубашка и мягкая улыбка, от которой люди раньше расслаблялись, а потом обнаруживали, что уже подписали невыгодный договор и почему-то должны ещё сказать спасибо.

За ним шли двое охранников и трое прикормленных журналистов.

Вадим оглядел зал с видом человека, который пришёл не на войну, а в детский сад забрать расшалившегося ребёнка.

— Агния, — произнёс он тепло. — Какая неожиданность.

Я улыбнулась ему в ответ.

— Вадим. А я думала, канализация тебя задержит.

Несколько человек рядом прыснули от смеха.

Он сделал вид, что не услышал, подошёл к ведущему и мягко забрал микрофон. Я почувствовала, как напрягся Давид.

— Не надо, — тихо сказала я.

— Я ещё ничего не сделал.

— Вот именно, просто побудь красивой мебелью.

Он скривился, но остался рядом.

Вадим тем временем повернулся к залу.

— Друзья, — начал он. Голос у него был спокойный, бархатный, дорогой. Такой голос хорошо звучит в предвыборных роликах и плохо — в спальне, когда тебе объясняют, почему измена была «ошибкой системы». — Я рад видеть столько неравнодушных людей. Честно признаюсь, я пришёл сегодня не спорить, и не мешать. Напротив. Я всегда поддерживал Агнию в её творческих поисках.

Творческих поисках, вот гад! У меня внутри что-то щёлкнуло.

— После тяжёлых личных событий, — продолжал он, — человеку иногда нужно найти форму терапии. Пусть даже такую необычную. Немного резкую и болезненную. Но я верю, что семья — это не поле боя, а место, куда всегда можно вернуться.

В зале стало тише. Вот оно.

Он не нападал, а жалел реакции собравшихся. Снисходительно делал из меня не соперника, а уставшую женщину, которая устроила спектакль от боли и скоро сама попросится домой.

Я краем глаза увидела Ангелину. Она опустила телефон, а лицо у неё стало жёстким.

Давид сделал шаг вперёд, но я едва подняла руку, пытаясь его остановить.

Вадим ждал скандала, что я вырву микрофон, сорвусь и начну кричать. Тогда завтра все каналы напишут: «Бывшая жена кандидата устроила истерику» и припишут мне психическое расстройство, чего так добивался Вадим.

Но я много лет писала ему сценарии и знала, как ломать сцену.

Я вышла к нему под свет софитов.

— Спасибо, Вадим, — сказала я так тепло, что самой стало противно. — Правда. Ты всегда умел появляться вовремя. Особенно там, где тебя никто не звал.

В зале тихо засмеялись.

Вадим улыбнулся шире, вот только глаза стали холоднее.

— Я рад, что ты сохранила чувство юмора.

— А я рада, что ты согласился стать главным живым экспонатом нашей выставки.

Он моргнул.

— Прости?

Я повернулась к залу.

— Дамы и господа, раз уж Вадим Сергеевич почтил нас визитом, предлагаю открыть специальный стенд. «Манипулятор и глянцевый фасад». Амбассадор это безобразия сам лично кандидат в депутаты Уваров.

На экранах за моей спиной вспыхнула презентация.

Первый слайд: цитата Вадима о семейных ценностях.

Второй: скрин из Telegram-канала с геолокацией его тайного ужина с женой Давида.

Третий: мем про «кандидата-сантехника», который боялся вечеринки независимых женщин.

Четвёртый: юридически выверенная формулировка Давида о том, что все материалы являются открытыми данными, оценочными суждениями и частью художественного перформанса.

Зал взорвался смехом. Люди обожают смотреть, как падает тот, кто долго стоял выше всех. Особенно если падает в дорогом костюме.

Вадим стоял под экранами. Улыбка оставалась на лице, но я слишком хорошо знала его. У него дёрнулась левая щека, хоть он и пытался это скрыть. Внутренний пожар, аккуратно прикрытый дорогой страховкой.

— Агния, — мягко сказал он в микрофон. — Ты переходишь границы.

Давид оказался рядом со мной. Взял второй микрофон у ведущего.

— Вадим Сергеевич, — произнёс он рублено. — Вы вторглись в чужой перформанс, перехватили микрофон и попытались изменить сценарий мероприятия. С юридической точки зрения это прекрасный подарок. Я почти растроган.

Кто-то ахнул, а кто-то снова засмеялся.

— Вы угрожаете мне судом? — спросил Вадим.

— Нет, — сказал Давид. — Я обещаю.

— Как трогательно, — Вадим посмотрел на него. — Мужчина, который сам не удержал семью, учит других праву.

В зале стало тише, удар оказался ниже пояса.

Давид не изменился в лице, только большим пальцем провёл по краю микрофона. Я знала этот жест. Его способ не показать, что попали прямо в цель.

— Семья, которую нужно удерживать силой, — сказал Давид, — обычно называется не семьёй, но это уже уголовная плоскость, а мы сегодня всё-таки про культуру.

Ангелина где-то сбоку прошептала в телефон:

— Мама улыбается, папа бледнеет. Орлов выглядит как человек, который сейчас оформит развод всему залу. Контент огонь.

Зал снова засмеялся. Напряжение лопнуло. Вадим медленно положил микрофон на стойку. Он понял, что проиграл этот раунд перед камерами. Но такие люди не уходят просто так.

Он подошёл ко мне очень близко и наклонился, будто хотел поцеловать меня в щёку.

Я почувствовала его парфюм им пахли двадцать лет моей жизни, которые он называл браком.

— Красивый вечер, Агния, — прошептал он мне на ухо. — Жаль, что Ангелина до сих пор не знает, что случилось осенью две тысячи двенадцатого.

Мир остановился, а смех зала стал далёким. Свет софитов ударил в глаза. Воздух закончился так резко, будто кто-то перекрыл кран.

Осень две тысячи двенадцатого. Я не думала об этом годами. Точнее, врала себе, что не думала. Просто складывала память в самый дальний ящик и ставила сверху тяжёлую вазу. Чтобы не открывалось.

Вадим отстранился, он всё ещё улыбался.

Я стояла перед залом, где все думали, что я победила, но внутри меня кто-то маленький и испуганный тихо сел на пол.

Вадим развернулся и пошёл к выходу под вспышки камер. Его охранники двинулись следом. Журналисты бросились за ним, как чайки за куском хлеба.

Я не шевелилась. Давид оказался рядом.

— Агния, — тихо сказал он. — Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты изображаешь дорогую статую.

Я попыталась вдохнуть, но получилось плохо.

Ангелина смотрела на меня через зал, её телефон был опущен. В её глазах больше не было сарказма. Только вопрос.

Самый страшный вопрос для матери: «Что ты от меня скрываешь?»

— Он знает? — спросила я одними губами.