— Я сделала это, — истерично выдохнула я, глядя на свои дрожащие пальцы. — Боже, я послала его.

Я осела на мокрую бетонную клумбу, обхватив плечи руками.

Давид молча наклонился, поднял ключи и тщательно вытер их своим белоснежным платком, платок безнадёжно испортился. Давид вздохнул, выбросил его в урну и сел на грязный бетон рядом со мной. В своём идеальном пальто.

— Ты молодец, — тихо сказал он. — Ты его уничтожила.

Он неловко похлопал меня по плечу. Вдруг в его кармане коротко звякнул телефон. Юрист достал аппарат, его взгляд скользнул по экрану.

Самодовольная улыбка победителя медленно сползла с его лица. Черты заострились, превратившись в камень.

— Давид? — я напряглась, забыв про дрожь. — Что там?

Он молча развернул экран ко мне. Срочная новость в городском информационном канале. Крупный шрифт кричал с экрана:

«ОФИЦИАЛЬНО: Вадим Уваров выдвигает свою кандидатуру в городскую думу. Главная политическая платформа кандидата — Жёсткая защита традиционных семейных ценностей и борьба с аморальностью».

Я уставилась на экран, не веря своим глазам. Чёртов лицемер. Человек, который спит с чужой женой, заказывает конкурентов и ломает психику собственной семье, решил стать моральным компасом для целого города.

— Он использует ваш брак как политический трамплин, — глухо произнёс Давид, убирая телефон. — Если он выиграет выборы, он получит неприкосновенность. Административный ресурс и раздавит наше агентство одним официальным запросом из санэпидемстанции. Мы же сидим в бывшей химчистке.

Воздух вдруг стал ледяным. Обычный развод только что превратился в полномасштабную войну на выживание.

Я подняла глаза на высотку, где в теплом ресторане сидел мой бывший муж.

— Ну что ж, партнёр, — я криво усмехнулась, чувствуя, как внутри разгорается настоящий азарт. — Кажется, нам придётся снести этот политический фасад к самым чертям. Интересно, сколько стоит совесть в этом городе?

Глава 16

Ливень накрыл нас прямо у подъезда моей пятиэтажки. Мы влетели в квартиру. С нас текли грязные лужи на дешёвый линолеум. Мой плащ можно было смело выжимать в ведро и собирать воду для мытья полов. Костюм Давида превратился в мокрую тряпку.

Давид стянул пиджак, я видела, как он замёрз, его зубы громко отбивали дробь. Но вместо того, чтобы идти в ванную и греться, этот ненормальный опустился на корточки и начал помогать мне освободится от мокрой обуви.

— Давид, ты сейчас умрёшь от пневмонии, — я с трудом стянула прилипший плащ. Меня колотило. То ли от холода, то ли от адреналина после нашей вылазки. — Брось обувь, пошли греться.

— Как же я могу бросить тебя, Агния, — сухо отчеканил он, а его губы уже посинели. Но руки продолжали стягивать промокшую обувь. — Мы почти победили врага, а должен сдаться молнии? Проиграем молнии — потеряем контроль.

— Контроль над чем? Рви её и вставай с пола.

Тут на кухне мигнула моя умная колонка.

— В вашем голосе чувствуется напряжение! Включаю плейлист «Шум дождя для глубокого сна», — радостно сообщил голос Алисы.

По квартире разнеслось электронное бульканье.

— Заткнись, Алиса! — крикнула я. Я пыталась распутать мокрые волосы. — У нас тут и так потоп! Нам нужен обогреватель, а не звуки воды!

— Я могу включить похоронный марш. Если пневмония этого мужчины возьмёт своё, — невозмутимо предложила железяка. — Или заказать гроб со скидкой. На маркетплейсах сейчас акция. Чёрное дерево, бархатная обивка.

Давид замер над моими сапогами и поднял взгляд. С его носа стекали капли воды прямо на линолеум. Мы оба истерично рассмеялись, словно два безумца. Мы объявили войну самому опасному политику города, украли документы из сейфа, а теперь стоим в луже и ругаемся с колонкой.

Через десять минут мы сидели на полу тесной кухни. На мне была растянутая футболка, с логотипом забытого фестиваля. Давид кутался в мой единственный плед. Плед был ядовито-жёлтый, с огромными ромашками. В нём гроза адвокатуры выглядел нелепо. От этой картины у меня защемило сердце.

В руках он сжимал кружку с надписью «Анапа 2008». Я заметила, как он незаметно проверил ручку. Даже тут он не успокоился и искал чужие отпечатки.

— Чай ромашковый, для успокоения нервов, как раз под твой плед, — я сделала глоток из своей кружки и горячая вода обжигала горло.

Давид молча смотрел в тёмное окно, дождь всё так же барабанил по стеклу.

— Знаешь, откуда у меня это? — он кивнул на ровно стоящие кроссовки в коридоре. Голос звучал глухо. Без сарказма. — Мой отец был игроманом. Мы постоянно переезжали, прятались, и в нашем доме никогда не было порядка. Сегодня мы ели в ресторане, а завтра к нам вламывались коллекторы. Выносили мебель прямо из-под нас. Моя жизнь была хаосом, Агния.

Он сделал глоток чая и не поморщился.

— Я вырос и решил, что мой мир будет расчерчен по линейке. Идеальные костюмы, безупречные контракты и чистые ботинки. Я думал, если буду контролировать каждую пылинку, никто не сможет выбить у меня почву из-под ног, — он усмехнулся. — А потом Инна легла в постель с твоим мужем. И моя линейка сломалась.

Я смотрела на него. Ледяной циник исчез, и передо мной сидел раненый человек, который пытался спрятать боль за иллюзией контроля.

— Я не боюсь нищеты, Давид, — тихо ответила я и смотрела на свои босые ноги. — Я могу жить в этой убитой однушке. Пить кофе за сто рублей. Мой главный страх снова стать удобной девочкой.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Я двадцать лет была придатком гениального мужчины, — слова давались тяжело. Будто я вытаскивала из горла стекло. — Я исправляла чужие ошибки, растила его как лидера, в сми и соцсетях, а в благодарность Вадим стёр мою личность. Он цинично называл это заботой. И теперь я панически боюсь снова кому-то довериться. Боюсь, что меня опять превратят в удобный механизм для глажки рубашек и решения проблем.

В кухне снова повисла неловкая тишина. Мы сидели на линолеуме. Два травмированных хищника, которых выбросило на обочину жизни. Но именно сейчас мы были в безопасности, как бы это глупо не звучало.

Давид поставил кружку на пол. Скинул с плеч плед с ромашками и подвинулся ко мне вплотную.

Он не говорил красивых слов и не обещал защитить от всего мира, он просто протянул руку и медленно заправил влажную прядь волос мне за ухо, обжигая своими горячими пальцами.

— Ты не механизм, Агния, — его голос стал хриплым. — И ты больше никогда не будешь в тени.

Мы столкнулись носами, я ударилась коленом о край стола и тихо зашипела. Давид неловко дёрнулся, едва не опрокинув кружку с чаем. Но страсть, которая вспыхнула между нами, отчаянно сносила всё. Сильный голод по живому теплу сломал все границы. Давид целовал меня жёстко, но уверенно. Он не подавлял и не забирал контроль ровно настолько, чтобы я могла выдохнуть. Побыть женщиной, а не кризис-менеджером. Обычной женщиной, о которой можно позаботиться.

Утро после ночного ливня оказалось серым и мрачным

Я сидела на кухне в помятой белой рубашке Давида. Рукава пришлось закатать трижды. А в руке я держала картонный стаканчик, со вчерашним кофе. Я просто разогрела его в микроволновке. Вкус был отвратный, но кофеин работал. Мозг постепенно просыпался. В другой руке я держала телефон.

Давид спал в комнате. Я заглядывала туда пять минут назад. Даже во сне этот маньяк умудрялся держать край одеяла строго параллельно матрасу, я лишь усмехнулась.

На экране телефона шёл предвыборный ролик Вадима. Мой бывший муж с идеальной укладкой стоял на фоне строящейся школы и вещал о традиционных ценностях, о крепкой семье и важности морального облика. Он улыбался своей фирменной улыбкой, той самой, которой он очаровывал инвесторов и обманывал избирателей.

— Лицемерный кусок дерьма, — пробормотала я вслух.

Мой мозг заработал с пугающей ясностью. Я смотрела на Вадима и видела его слепую зону. Огромную брешь в его идеальной обороне.