Вадим нахмурился, складка залегла между бровями. Моя реакция сломала его алгоритм.

— Что ты несёшь? Агния, прекрати цирк. Куда ты пойдёшь в вечернем платье на ночь глядя?

— Я заберу свою жизнь обратно, — я поправила ремешок сумки. — Ту жизнь, которую ты незаметно присвоил.

Я развернулась и пошла к выходу.

— Агния! — голос впервые дрогнул. Он злился, как человек, у которого сломался пульт от телевизора. — Выйдешь за дверь — возврата не будет! Ты останешься ни с чем! Кто ты без меня⁈

Я остановилась и медленно обернулась на его растерянное лицо.

— Ошибаешься, Вадим, — я улыбнулась ему холодно, как он сам когда-то учил меня. — У меня останутся мозги, а вот у тебя без них начнутся проблемы.

Я вышла в коридор и закрыла дверь, достала телефон и нашла номер Давида Орлова. На часах полночь, но такие юристы не спят. Пошли гудки.

— Слушаю, — раздался сухой, рубленый голос.

— Давид. Это Агния Уварова.

— Агния? — в его голосе проскользнуло удивление. — Разве вы не празднуете двадцать лет безоблачного счастья? Я как раз ровняю карандаши на столе и мысленно поднимаю бокал за ваш союз. Правда, моя жена почему-то срочно уехала к больной тёте.

— Тётя сейчас в номере 412, — спокойно ответила я. — И она очень громко стонала, с моим мужем.

В трубке повисла тишина. Я почти слышала, как шестерёнки в голове Давида крутятся с бешеной скоростью, анализируя риски и ущерб. На фоне кто-то недовольно мяукнул. Кот?

— Ясно, — отчеканил он. Ни крика, ни ругани. Ледяная глыба. — Вадим?

— Он самый. У нас с тобой теперь есть нечто общее и я не про любовь к хорошим костюмам. У нас обоих рога, Давид и сейчас я своими шкребу потолок.

Он хмыкнул. Чёрный юмор витал в воздухе.

— Что предлагаешь? — голос Давида стал жёстким, строго по делу. Он отключил эмоции так же быстро, как и я.

— Я ушла от него пять минут назад. И я забираю свои интеллектуальные наработки. А вот активы Вадима останутся без присмотра. Тебе нужны мои соболезнования в виде бутылки вискаря?

— Мне не нужны соболезнования. Мне нужна его репутация, размазанная по передовицам деловых изданий, — усмехнулся Давид. В его голосе сквозила уязвлённая гордость.

— Тогда нам есть что обсудить. Жду тебя в баре на первом этаже через десять минут.

— Буду через девять, — отрезал он. — И Агния…

— Да?

— Не заказывай мне там кофе. Это не кофе, а крашеная вода. Я принесу свой. И заодно захвачу пару документов для развода.

Он повесил трубку. Я искренне рассмеялась, впервые за весь вечер. Уличный кот на фоне, придирчивость к кофе и холодный расчёт на фоне рухнувшей личной жизни, прозвучал как насмешка.

Глава 2

Я быстро забежала в женский туалет. зеркало в тяжёлой раме безжалостно показывало правду. Мне сорок три года. Волосы уложены так туго, что болит голова. Тёмно-синее платье обтягивало тело, как пакет. Я опёрлась руками о холодную раковину, внутри всё тряслось, как стиральная машинка на отжиме, но лицо оставалось каменным.

Двадцать лет брака. И ради чего? Ради того, чтобы сегодня вечером услышать стоны какой-то Инночки прямо из нашей умной колонки.

Вадим пытался мне объяснить, что это просто «сбой системы», что я важный винтик в его великом механизме. Он искренне верил, что я никуда не денусь.

В дверь постучали. Три ровных, уверенных удара.

— Агния, милая, выходи, — мягко позвал Вадим из коридора.

Так обычно говорят с людьми, которые стоят на краю моста и собираются прыгнуть. Или с сумасшедшими, которые захватили в заложники хомяка.

— Иди к чёрту, Вадим, — тихо сказала я своему отражению, разглядывая идеальный маникюр.

— Гости ждут, а нам нужно резать этот дурацкий торт, — продолжил вещать муж. В его вздохе было столько деланного терпения, что меня едва не стошнило. — Агния, я всё понимаю, ты обижена, но давай без сцен. Это просто кризис, я всё прощу. Выходи, улыбнись в камеры, и мы спокойно закончим вечер, ты же профессионал.

Он ждал, что я выйду в слезах и соплях и буду покорно стоять рядом, как красивая мебель, лишь бы не сорвать его предвыборную кампанию. Публичный скандал в нашей тусовке, это смерть для его будущего. Здесь принято улыбаться, даже если тебе только что откусили ногу.

По щеке всё-таки покатилась слеза, одна-единственная. Она противно защекотала кожу и размазала тоналку.

Я хмыкнула, взяла грубую бумажную салфетку для рук и с силой вытерла лицо. Достала из сумочки помаду и жирно накрасила губы. Ярким красным цветом, как боевой раскрас индейца.

Кто я без него? Я его пиарщик. Это я написала все его умные речи, я выбирала ему галстуки, которые внушают доверие. Я придумывала, как ему правильно улыбаться бабушкам на выборах, чтобы они за него голосовали. Я убирала за ним всю грязь. Я не жертва. Я сама слепила этого кандидата из того, что было. Значит, сама и разберу на запчасти.

Я толкнула дверь. Вадим стоял у стены и ковырялся в телефоне. Увидел меня, облегчённо выдохнул и натянул свою отрепетированную улыбку. Ни капли вины в глазах, только радость, что проблема решилась сама собой.

— Умница, — он всучил мне бокал шампанского. — Идём. Там вывезли пятиярусный торт. Надо сделать фото для прессы.

— Конечно, дорогой. Фото это святое, — совершенно спокойно ответила я.

Мы зашли в зал, в глаза сразу ударил свет софитов. Заиграла живая музыка, гости захлопали в ладоши. Зал был стерильно-синим, золотые люстры, как медузы, свисали с потолка. Пахло духами, деньгами и отборным лицемерием.

Мы шли к сцене, фотографы щёлкали нас, как идеальную семью. Муж, жена, и его предвыборная кампания. На сцене возвышался торт с нашими инициалами из белого шоколада.

Мы поднялись по ступенькам. Вадим взял серебряный нож. Он привычно потянулся ко мне, собираясь положить мою руку поверх своей, классика жанра.

Я сделала шаг в сторону, обошла мужа и ловко выхватила микрофон у опешившего ведущего. Тот так и остался стоять с открытым ртом.

Зал затих, а Вадим напрягся, его улыбка стала каменной, как у статуи. Он смотрел на меня и одними глазами умолял не портить праздник.

— Дорогие друзья, — мой голос эхом разлетелся по залу. Я говорила ровно и с лёгкой иронией, словно вела кулинарное шоу на местном канале. — Двадцать лет назад мы с Вадимом запустили один очень важный проект, он назывался «семья».

Гости радостно загудели. Какой-то лысый депутат в первом ряду даже скупую слезу смахнул. Вадим заметно выдохнул, расслабил плечи и решил, что я просто толкаю женскую речь про любовь и верность. Наивный.

— Вадим всегда был отличным инвесторор. Он всегда ищет новые возможности, — я сделала паузу, наслаждаясь моментом. Внимательно обвела взглядом нарядную толпу. — Он так любит расширять горизонты, что недавно вложился в чужой стартап. Причём на чужой территории и с репутационными рисками. Инвестиция, прямо скажем, сомнительная. Глупая, молодая, зато с наращенными ресницами и звонким голосом.

В зале повисла звенящая тишина. Кто-то из пиарщиков Вадима на заднем ряду поперхнулся тарталеткой и начал громко кашлять. Люди ничего не поняли, решили, что это такая модная метафора.

Но те, кому надо, всё поняли моментально.

В дальнем углу у бара стоял Давид Орлов, муж той самой «инвестиции» Инночки. Юрист и человек-машина. Он страдал лёгким обсессивно-компульсивным расстройством и сейчас маниакально ровно расставлял бумажные салфетки на барной стойке. Но при этом он не сводил с меня холодных глаз. Медленно, с ледяным спокойствием, он поднял стакан с виски и кивнул мне.

Вадим побледнел, его загар вдруг стал похож на желтуху. Он дёрнул меня за локоть.

— Агния, что ты несёшь? Микрофон фонит, — прошипел он сквозь зубы так тихо, чтобы никто не услышал.

— Поэтому сегодня я делаю официальное заявление, — я вырвала руку и улыбнулась во все тридцать два зуба. Давно мне не было так весело. — Я объявляю о закрытии нашего совместного предприятия и забираю свой контрольный пакет — то есть себя. А Вадиму желаю удачи в его новых… тесных проектах.