Удивлённо вскинув брови, я хмыкнул и принялся читать.

'До сведения нашего дошла презанимательная история о некоем молодом дворянине, ныне пребывающем в одной из отдалённых губерний по обстоятельствам, о коих из деликатности умолчим. Впрочем, столичному обществу и без наших напоминаний памятны как склочный нрав означенного господина, не пропускавшего ни одной юбки, так и печальный исход последней его выходки, окончившейся хладнокровным убийством.

Казалось бы, жизнь вдали от столичных салонов, карточных столов и прочих привычных развлечений должна была бы расположить его к раскаянию и скромности. Но предприимчивый ум всюду отыщет средства к обогащению. Означенный господин объявил, будто бы его захудалое поместье подверглось нападению целой орды мертвецов, управляемой неким особенно разумным чудовищем, и потребовал за своё мнимое геройство вознаграждения из казны'.

Кровь ударила мне в лицо. Буквы на мгновение поплыли, но я проморгался и упрямо дочитал статью до конца.

'Когда же местное начальство отказалось оплачивать столь смелые выдумки, наш герой сумел получить в счёт несуществующего долга несколько десятков казённых крестьян. Несчастные ныне, по дошедшим до редакции сведениям, влачат жалкое существование в полуразорённой деревне, голодают и трудятся на нового владельца едва ли не круглые сутки.

Не дерзнём судить, почему государевы люди с такой лёгкостью поверили россказням, противным и здравому смыслу, и самой природе оживших мертвецов.

Всем известно, что сии создания неразумны, действуют порознь и не способны ни повиноваться вожаку, ни собираться в правильно устроенные полчища. Однако полагаем полезным обратить внимание надлежащих лиц на подобных мошенников, пока очередной провинциальный Мюнхгаузен не потребовал награды за спасение губернии от дракона. Самим же сочинителям чудесных историй посоветуем быть скромнее: государева казна не бездонна, а терпение общества имеет предел'.

Под статьёй стояла подпись: П. А. Лисовский.

Я медленно опустил газету. Уже после первых строк мне стало ясно, кого именно неизвестный сочинитель решил выставить на посмешище. О том, кто спонсировал эту совершенно жуткую заказуху, гадать также не приходилось.

Несколько мгновений я сидел молча, потому что ни одно из приходивших на ум выражений не годилось для разговоров за столом, но потом всё же не удержался и высказался. Начал с самого Козодоева, прошёлся по его родителям, не обошёл вниманием дедов, прадедов и всю боковую родню, после чего пожелал каждому из них отдельной, весьма изобретательной кары. А потом принялся за родных незнакомого мне П. А. Лисовского.

Сабуров выслушал с интересом. Когда я добрался до десятого колена и начал повторяться, он налил мне кофе и сунул чашку в руки.

— Да ты сядь, сядь, Александр Алексеевич, а то удар хватит. Кофию выпей. Успокаивает.

— Я и так сижу! — рявкнул я, однако чашку взял.

Никаких имён и мест в статье, разумеется, не упоминалось. Однако любому человеку, хоть немного знавшему обстоятельства моей ссылки, хватило бы и двух строчек. А уж знакомые в Петербурге должны были узнать меня с первого же предложения.

— Быстро же он подсуетился, шельмец, — пробормотал я, снова посмотрев на дату. — Эту дрянь напечатали едва ли не в ту же неделю, когда мы с тобой отправились в дозор…

Стало быть, Козодоев занялся этим сразу после моего памятного визита к нему. Обычная почта за такой срок едва успела бы добраться до столицы, не говоря уже о редакции, наборе и печати. Значит, послал своего человека с готовым письмом, да ещё велел гнать во весь дух.

Недёшево ему, должно быть, обошлась эта пакость. От понимания, что Михал Василич потратился, легче, впрочем, не стало.

— Да ладно тебе, Дубравин, — Сабуров стряхнул пепел в блюдце. — Собака лает — ветер носит. Кто этот жёлтый листок вообще читает?

— Например, все мои знакомые в Петербурге? — мрачно ответил я вопросом на вопрос.

— Ну, что-то мне подсказывает, что твои петербургские знакомые тебе только поаплодируют. — Он усмехнулся. — А здесь-то все знают, что ты герой. Плюнь и разотри.

— Легко тебе говорить.

— Мне всегда легко говорить. Это один из моих многочисленных талантов. — Сабуров потянулся через стол, вытащил газету у меня из-под локтя и отложил в сторону. — Давай лучше чертёж твой обсудим.

Злость отступила не сразу, но я всё же заставил себя немного успокоиться и отпил кофия. Горячий, крепкий, с изрядной порцией сахара, он действительно немного привёл меня в чувство.

— И что с чертежом?

— В общем, я тут подумал и решил, что надо эту штуку патентовать, — сообщил Сабуров таким тоном, будто вопрос уже был решён и оставалось лишь поставить меня в известность. — Только сначала начертить её по-человечески.

Я нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Без обид, братец, но патентная контора такой рисунок не примет. И даже не потому, что он плох. Для кузнеца, может, и вовсе прекрасен. Только там свои требования: виды, размеры, разрезы, описание механизма. Бумаги любят, когда всё по форме. И даже если бы здесь была идеальная каллиграфия — никто не станет рассматривать заявку на патент, придуманный сиволапым крестьянином. Нужно, чтобы его перерисовал оружейник.

Об этом я действительно не подумал. Для меня на листе всё выглядело более или менее понятно, особенно после объяснений Кузьмы. Однако сидящий где-нибудь в Петербурге чиновник вряд ли станет разбираться, что означают стрелки, приписки и жирные линии, которыми молодой кузнец обозначил особенно важные части.

Да и тот факт, что у Кузьмы не имелось абсолютно никакого образования, не говоря уже о его родословной, тоже скажет при регистрации патента о многом. И далеко не в нашу пользу.

— Пускай даже Брюхов перерисует, — продолжал Сабуров, видя, что я задумался. — А что? Многозарядный штуцер Дубравина — Брюхова! Звучит же!

— А Кузьма куда делся? — набычился я.

— Кузьму мы не обидим. Это само собой. Но не называть же шедевр оружейной мысли фамилией крестьянина? У него она есть вообще? Так что не перебивай, Дубравин. Кузьму мы ещё учиться отправим, негоже такой светлой голове в кузне у тебя сидеть. Влачить жалкое существование в полуразорённой деревне, голодать и трудиться на нового владельца едва ли не круглые сутки, — хохотнул Сабуров, цитируя давешнюю статью.

Кажется, ему всё это, в отличие от меня, казалось ужасно забавным. Ещё бы! Не его же на весь Петербург полощут!

— Так вот, — продолжал Сабуров. — Брюхов получит за работу сразу, звонкой монетой, и никакой доли. Иначе этот старый хрыч потом с каждого проданного ружья по золотому выцарапает. А дальше, как только получим патент…

Я отметил это его «мы», но возражать не стал. Без Дмитрия Александровича я и впрямь рисковал завязнуть уже на первом шаге. То, что Кузьмин чертёж могут даже не начать рассматривать, мне и в голову не пришло. Сабуров же подметил это сразу.

— Как только получим патент, нужно будет ехать, — между тем продолжал он. — Можно в Петербург. Там у Бурдыкина и отделение своё есть, лавка, мастерская, и связи, какие надо. Да и не он один оружием занимается. А ещё лучше — сразу в Тулу. Поверь, денег потратим много, но оно того стоит. Потому что, как только дело выгорит, эта штука станет самой модной игрушкой у толстосумов. Сначала несколько штук разойдутся по столичным охотникам, потом о ней заговорят в клубах, дальше кто-нибудь похвастается при дворе… А оттуда, глядишь, и казённый заказ приедет.

Сабуров мечтательно закатил глаза и выпустил к потолку толстую струю дыма.

— Ты, брат, даже не представляешь, какие перед нами открываются перспективы.

Я некоторое время молчал, отхлёбывая кофий.

— Это всё, конечно, хорошо, Дмитрий Александрович, — наконец произнёс я. — Но есть одна закавыка. Ты уже несколько раз сказал «звонкая монета», «много денег» и «дорого выйдет».

— И что? — не понял Сабуров.

— А то, что нет у меня сейчас звонкой монеты. За чертёж Брюхову я, положим, заплачу. Может, и на патент наскребу, если карманы выверну. А вот дальше — шиш. Не деревню же мне ради этого продавать? Да и кто её купит?