— Ну так оно и сдвинулось! — снова кивнул Калинин, с такой угодливой радостью, что мне захотелось съездить его по физиономии.

Я разжал пальцы и всё-таки сел. Медленно вдохнул, выдохнул. Представил, как беру Сергея Авдотьевича за воротник и бью лицом о его же аккуратный и наверняка дорогой стол.

Стало немного легче.

— Так. Ладно. Видно, мы друг друга не очень понимаем. Сергей Авдотьевич, я готов прямо сейчас оплатить налог за выморочных крестьян. Сколько денег нужно?

Калинин удивлённо вскинул брови.

— Да какие деньги, какой налог, Александр Алексеевич? Крестьяне-то больше не выморочные! На них заявитель нашёлся!

Я прищурился.

— Сергей Авдотьевич, любезнейший, — заговорил я дрожащим от гнева голосом. — Давайте сейчас просто сделаем так, как мы договаривались, и на этом делу конец. Вы, поверьте, в накладе не останетесь.

Я словно бы невзначай поправил полу сюртука. В кармане негромко, но вполне отчётливо звякнул кошель.

Калинин взвился так, будто я ему вместо кошеля пистолет продемонстрировал.

— Александр Алексеевич! Что же это вы сейчас, взятку мне предлагаете, что ли?

На лице его возникло такое праведное негодование, что впору было писать с него икону неподкупного чиновника.

— Так, милый мой, мы с вами того и гляди в острог угодим! — продолжил он, понизив голос. — Вы что же это? Так дела не делаются!

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Вот теперь мне действительно стало интересно.

— А как делаются?

Похоже, я забрёл в чиновничий лабиринт, где каждая дверь вела обратно, а выход существовал только для посвящённых.

Калинин развёл руками.

— Да никак не делаются. Закон суров, но он закон. Вам остаётся лишь передать крестьян, по ошибке попавших к вам как выморочные, новому владельцу. А больше… — он сокрушённо покачал головой. — Нет, больше тут ничего сделать нельзя.

Я закусил губу.

Перед глазами всплыла тетрадь Козодоева. Плотные страницы, ровные строчки, имена и суммы. И запись: «Калинин С. А. — сто двадцать рублей».

Ну, понятно.

Не знаю, был ли это долг, проигрыш или плата за услугу. Но Козодоев совершенно точно нашёл, за какую ниточку потянуть. А Калинин теперь изображал кристальную честность и напрочь не желал вспоминать наши договорённости.

Видимо, здесь я ничего не добьюсь.

Что ж. Ладно. Найдётся и на него управа.

Наверное.

— Ясно, — я поднялся. — А я-то думал, мы с вами друзья, Сергей Авдотьевич.

— Мы с вами всенепременно как минимум хорошие приятели, Александр Алексеевич, — дружелюбно подтвердил Калинин. — Но одно дело совместные обеды с охотами, и совсем другое — работа. Тут же дело государственной важности! Ошибиться можно, а вот врать… Врать никак нельзя, дорогой мой!

— Кристальной честности вы человек, Сергей Авдотьевич, — сказал я. — Я даже гордости преисполняюсь от того, что с вами знаком! Ну что же, не смею больше отнимать вашего времени. Но мы с вами ещё увидимся…

«И гораздо быстрее, чем вам кажется,» — добавил я мысленно.

Калинин улыбнулся и вежливо склонил голову. Я ответил таким же поклоном и вышел.

На улице Петри стоял возле лошадей и разговаривал с каким-то конюхом. Увидев меня, сразу замолчал. По моему лицу он, должно быть, всё понял, потому что нахмурился и ничего не спросил.

— Жди здесь, — распорядился я. — Сейчас ещё в одно место прогуляюсь…

Петри коротко кивнул. А что ему еще оставалось?

Исправника на месте не оказалось.

Слуга сообщил, что Антон Владимирович вместе с урядниками недавно отправился арестовывать какого-то преступника. Кого именно и куда поехали, он не знал. Вернутся, скорее всего, нескоро.

Я поблагодарил его, спустился с крыльца и остановился посреди улицы.

Прекрасно.

Калинин внезапно стал неподкупным и забыл о предыдущих договорённостях, исправник ловит преступников, а мои крестьяне ждут, когда в очередной раз пожалуют козодоевские прохвосты. И, возможно, не одни.

Просто прекрасно.

Можно было остаться и ждать Щукина до вечера, а потом надеяться, что он захочет ссориться с Козодоевым и спорить с собственной канцелярией. Надежда, мягко говоря, слабая.

А можно было обратиться за помощью туда, куда я не хотел более обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но, видимо, придётся…

Некоторое время я стоял на солнцепёке, глядя в пыль под сапогами. Потом махнул рукой.

Семь бед — один ответ.

И я решительно зашагал в город.

В храме царили полумрак и приятная прохлада.

После жаркой улицы меня будто окатило холодной водой. Только теперь я понял, что сюртук прилип к спине, а под шляпой взмокли волосы. Майское солнышко сегодня жарило совсем не по-весеннему.

Знакомый служка увидел меня и удивлённо вскинул брови. Сегодня меня здесь явно не ждали.

Я молча достал мизерикордию и сунул ему под нос.

Он посмотрел сначала на клинок, потом на меня. Служка сопел и думал так долго, словно за два дня у церковников могли измениться все тайные знаки. Наконец попросил подождать и ушёл.

Минут через пять он вернулся, кивнул мне и повёл знакомым коридором. Те же низкие своды, запах воска и сырости, крепкие монахи с не особенно одухотворёнными лицами. У последней двери он постучал и пропустил меня внутрь.

Отец Евстахий сидел за столом и читал книгу. При моём появлении поднял глаза. На круглом лице было написано категорическое неодобрение.

— Доброго дня, отче! — учтиво поздоровался я.

Теперь сквозь неодобрение отчётливо проступило удивлениее. Ну да, особенной вежливостью в этих стенах я прежде не отличался. Но никогда ведь не поздно начать, верно?

— Доброго дня и тебе, сын мой, — отозвался он, закрывая книгу. — Что привело тебя в мою скромную обитель? И что ты вообще делаешь в Порхове? Кажется, не далее как позавчера я говорил, чем тебе сейчас следует заниматься и где находиться.

— Говорили, отче, — согласился я. — Более того, я твёрдо и искренне решил последовать вашему совету и уехал ещё вчера. Вот только приключилась у меня некая оказия…

— У тебя они приключаются с частотой, достойной лучшего применения, — заметил Евстахий. — Ну, садись. Рассказывай.

Я сел и рассказал.

Рассказал все с самого начала. О знакомстве с Козодоевым, его предложении совместного предприятия и попытке меня подставить, о том, как я вернул ему долг и мы разругались — в общем все, вплоть до сегодняшнего дня, моего визита к Калинину и запоздалого понимания, что в канцелярии мне ничего не светит.

Не утаил ничего. Разве что угрозы насадить людей Козодоева на колья пересказал несколько мягче. Как человек, частенько упоминающий костры, отец Евстахий мог оказаться неожиданно чувствительным к подобным вещам.

Церковник слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени постукивал толстым пальцем по книге. Когда я закончил, в келье стало тихо.

— Очень печальная и поучительная история о том, как длинный язык и дерзкий нрав приводят к неприятностям, — произнёс наконец Евстахий. — Но для чего ты решил рассказать её мне? Или тебе нужно исповедаться?

Я почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.

— Нет. Исповедаться мне не нужно, отче. Мне нужна помощь. И, кажется, больше мне обратиться не к кому.

— Если церковь начнёт решать мирские дела, нам некогда будет заниматься собственными, — равнодушным тоном ответил Евстахий.

— Но ведь я ваши дела решал, хотя у меня и своих выше крыши было! — не сдержался я.

— За деньги, — тут же напомнил Евстахий. — То есть преследуя собственную выгоду и впав в грех алчности.

Вот же маленький толстый… Святой отец!

Я сцепил руки на колене и честно признался:

— Отче, сейчас я всерьёз выбираю между грехом отчаяния и грехом смертоубийства. Христом богом прошу — не доводите ни до того, ни до другого.

— Не упоминай имя Господа всуе, богохульник! — проворчал Евстахий. — Ты ж даже не крещёный!