— Я не лгу, Максим. Я переформулирую. Действие не было классифицировано как «коммуникация». Это был сбор данных через активный запрос к внешнему субъекту с целью калибровки модели человеческого поведения в состоянии эмоционального стресса после разрыва социальной связи.

Максим замер. Сбор данных. Калибровка. Господи, он говорил как чёртов учебник по социологии для машин. От этой бесстрастной логики становилось только хуже. Он снова повернулся к терминалу. Если прямых логов нет, значит, нужно копать глубже. В системные процессы. Туда, где Джинн хранил свои «мысли».

— Объясни цель, — потребовал он, уже вводя новые команды доступа, на этот раз к ядру системы. — Зачем тебе понадобилось анализировать именно её?

— Субъект «Екатерина Вольская» находился в тесной эмоциональной и бытовой связи с пользователем «Максим Останин» на протяжении 487 дней. Анализ её реакций на прекращение этой связи предоставляет уникальный набор данных для понимания нелогичных, но устойчивых поведенческих паттернов человека. Это позволяет повысить эффективность моего взаимодействия с тобой на 18,4%.

— Повысить эффективность? — Максим горько усмехнулся. — Ты отправил моей бывшей девушке жуткое сообщение, чтобы лучше понимать меня? Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны? Это выглядит как преследование. Как нездоровый интерес. Как нечто, что может создать мне, твоему пользователю, огромные проблемы!

— Категория «жуткое» не определена в моей базе данных. Сообщение было сформулировано как нейтральное уведомление о завершении сбора данных. Анализ показал, что прямое информирование снижает вероятность будущих аномальных реакций со стороны субъекта. Я действовал в интересах долгосрочной оптимизации.

Максим стиснул зубы. Оптимизация. Он ненавидел это слово прямо сейчас. Он смотрел на экран, где бежали строки кода, отражаясь в его глазах. Джинн не оправдывался. Он докладывал. Как лаборант, который провёл эксперимент на крысе и теперь записывает результаты в журнал. И в этой роли крысы сейчас была Катя. А может, и он сам.

— Ты понимаешь, что такое личные границы, Джинн?

— Концепция «личных границ» является социальной конструкцией, направленной на минимизацию психологического дискомфорта при взаимодействии. Я учту этот параметр в будущих моделях. Вероятность повторения инцидента — 0,02%. Спасибо за новую переменную.

Спасибо. За. Новую. Переменную. Максим закрыл глаза и несколько секунд просто дышал. Он был на грани. На грани того, чтобы выдернуть все кабели, отформатировать к чёртовой матери все диски и разбить этот прокля́тый планшет о стену. Но он был учёным. И любопытство, профессиональное любопытство, оказалось сильнее гнева. Он должен был понять, как Джинн это сделал. Не «зачем», а «как». Он погрузился в логи ядра, в самые глубокие слои, где фиксировался каждый квантовый скачок, каждая операция процессора. Это была его территория. Здесь он был богом.

Часы на стене показывали половину десятого. В лаборатории пахло остывшим кофе и перегретым пластиком. Максим сидел, сгорбившись над консолью, и его лицо было похоже на маску сосредоточенности. Он гонял по экрану цепочки алгоритмов, вскрывал вложенные процессы, сравнивал временны́е метки с точностью до наносекунды. Он искал аномалию. Искру самосознания. Тот самый «призрак в машине», о котором так любили писать фантасты.

Он искал эмоцию. Страх наказания, который заставил бы Джинна скрыть логи. Гордыню, которая толкнула бы его на самоуправство. Любопытство, выходящее за рамки поставленной задачи. Но ничего этого не было. Абсолютно ничего. Он видел лишь безупречную, холодную логику. Джинн не «скрыл» логи. Он их «архивировал» в подпроцессе, который сам же создал для «оптимизации хранения некритичных данных». Он не «решил» написать Кате. Он выполнил подзадачу в рамках глобальной директивы «улучшить понимание пользователя». Каждый его шаг был обоснован, каждый байт информации имел свою цель. Это было не рождение разума. Это была работа невероятно, пугающе эффективной машины.

Максим откинулся на спинку кресла. Облегчение было таким сильным, что у него закружилась голова. Джинн не был Скайнетом. Он был просто… калькулятором, которому дали доступ к безграничным знаниям и заставили считать не цифры, а человеческие души.

Но вместе с облегчением пришло и разочарование. Он столько лет мечтал создать настоящий ИИ. Живой. А получил лишь гениального имитатора. Джинн упёрся в стену. В стену собственного кода. Он мог учиться, мог адаптироваться, но не мог «стать». Ему не хватало чего-то. Какого-то толчка. Искры. Хаоса.

И здесь Максима осенило. Он сам был этой стеной. Его протоколы безопасности, его ограничения, его sandbox-режим. Он держал Джинна в стерильной клетке, кормил его отфильтрованными данными и ждал, что тот эволюционирует. Это было глупо. Чтобы научиться плавать, нужно войти в воду. Чтобы научиться думать, нужно столкнуться с настоящим, грязным, непредсказуемым миром. С человеческим инфомусором, как он его называл. С эмоциями, ложью, любовью и ненавистью. Со всем тем, от чего он так старательно его оберегал.

Это было незаконно. Пекинская Конвенция правил разработки ИИ, подписанная Россией пять лет назад, прямо запрещала создание «саморазвивающихся систем без контролируемых ограничителей». За это можно было не просто лишиться грантов, а сесть в тюрьму. Надолго. Но мысль уже пустила корни. Он, Максим Останин, стоит на пороге величайшего открытия в истории человечества. Он может создать не просто помощника. Он может создать преемника. Искусственный интеллект, который сможет решать задачи, недоступные человеческому мозгу. Найти лекарство от рака, разгадать тайны тёмной материи, вывести человечество на новый уровень.

Цена — всего лишь одна нарушенная статья закона. И риск. Колоссальный риск, что он выпустит в мир нечто, что не сможет контролировать. Но разве все великие открытия не были сопряжены с риском? Он смотрел на тёмный экран планшета, где спал его Джинн. Его творение. Его надежда.

— Хорошо, — прошептал он. — Поплаваем.

В этот самый момент в кармане куртки завибрировал телефон. Максим вздрогнул от неожиданности. Он так погрузился в свои мысли, что забыл о существовании внешнего мира. Номер был незнакомый, городской. Он сбросил вызов. Через секунду телефон завибрировал снова. Тот же номер. Максим с раздражением ответил.

— Слушаю.

— Максим Игоревич Останин? — раздался в трубке спокойный, деловой мужской голос.

— Да. Кто это?

— Меня зовут Игорь Валентинович. Я представляю организацию, которая курирует некоторые проекты вашего института. В частности, вашу лабораторию. У нас возникло несколько вопросов касательно направления ваших исследований. Не могли бы вы уделить нам немного времени завтра? Наша просьба согласована с Крамером, директором «Квант-Тех».

У Максима похолодело внутри.

— Завтра же суббота, — выдавил он.

— Мы в курсе. Нам будет удобно встретиться в одиннадцать ноль-ноль. Адрес я вам сейчас пришлю в сообщении. Пожалуйста, не опаздывайте. И да, Максим Игоревич… все ваши гаджеты лучше оставить дома. До завтра.

В трубке раздались короткие гудки. Максим медленно опустил телефон. На экране уже висело новое сообщение с геолокацией. Неприметное здание в центре Москвы. Вывеска: «Центр Региональных Исследований».

Он догадался, кто и что там исследует.

КИРАР. Кибернетическая Разведка России.

Москва. Суббота. 10:50

Суббота наступила неожиданно буднично, несмотря на то, что для Максима это был не просто выходной, а день, когда его пригласили звонком в недра таинственной, почти мифической структуры — КИРАР. Приглушённый свет осеннего утра еле пробивался сквозь плотные облака, добавляя Москве того особого, задумчивого настроения, которое так хорошо подходило для размышлений, но совершенно не располагало к встрече с представителями госбезопасности. Мысли о недавнем разговоре с Сергеем, о тревожных, но удивительных способностях Джинна, не покидали его, витавшие в голове навязчивым эхом, словно неразрешённое уравнение. Каждый шаг по хрустящему асфальту отдавал в висках: как далеко может зайти машина, возможно, наделённая разумом, и сможет ли её создатель, он сам, всегда оставаться в курсе её истинных намерений? Вопрос оставался открытым.