И будильник — на семь утра.

Понедельник в рабочем общежитии — это не просто день недели, это состояние души, помноженное на суровую неизбежность бытия. Коридоры гудели, как перегруженный трансформатор: хлопали двери, кто-то чертыхался, споткнувшись о ведро, звенела посуда, а запах подгоревшей яичницы смешивался с ароматом «Шипра» и свежей газетной краски. Я лежал минуту-другую, глядя в побелённый потолок, и прислушивался к себе.

Тишина.

Внутри, там, где обычно скреблась никотиновая тяга, требуя первой утренней затяжки, было на удивление тихо. Организм, похоже, решил, что с него хватит экспериментов с электричеством на выходных, и теперь наслаждался заслуженным покоем, не требуя дыма. Это было странно, но чертовски приятно — проснуться и не кашлять, выплёвывая лёгкие. Я сел на кровати, спустил ноги на прохладный пол и потянулся до хруста в позвоночнике.

Быстро умывшись и проглотив в столовой хорошую порцию рисовой молочной каши и накрыв её хлебом с маслом, я вернулся в комнату, сгрёб в сумку учебники и тетрадь. Для убедительности прихватил ещё и пару пирожков с мясом, завёрнутых в промасленную бумагу. Библиотека — дело долгое, гранит науки на голодный желудок не грызётся. Выглянув в коридор, я убедился, что основной поток милиционеров уже схлынул, и направился прямиком к кабинету коменданта.

Свиридов был уже на месте. Он сидел за своим массивным столом, заваленным какими-то ведомостями, и с ожесточением дыроколил стопку бумаг, словно мстил им за что-то, например, за неудавшиеся выходные. Увидев меня, он отложил дырокол и сдвинул очки на лоб.

Я поздоровался.

— А, Константин, — буркнул он. — Доброго и тебе! Тут ко мне приходили уже с утра, лампочки в третьем блоке опять мигают, жаловались бабы. Сделай.

— А чего они к вам-то пришли, Пётр Семёнович? Пусть ко мне приходят, или через вахтера передают. Сам всё и решу, нечего коменданта всякой ерундой беспокоить! А я с просьбой: хочу сегодня в областную техническую библиотеку смотаться. Там вся литература есть нужная для подготовки к экзамену и справочники по новой редакции правил. Отпустите на денёк? Я завтра с утра пораньше за третий блок возьмусь, к обеду всё сделаю.

Майор бросил на меня оценивающий взгляд.

— Добро, — махнул он рукой. — Двигай в свою библиотеку. Но смотри, чтобы нигде не болтался без дела, в пивной попадёшься — считай, всё. Вылетишь моментально из общаги. Ну чего ты мне тут головой качаешь, давай, иди, зубри. Свободен.

Улица окатила свежестью.

Утро. Солнце ещё не жарило, а ласково грело, обещая тёплый сентябрьский денёк. Я дошёл до остановки, чувствуя непривычную лёгкость в ногах. Память тела, знаете ли, штука сильная. Этот город был моим.

Троллейбус подошёл почти сразу.

Я втиснулся в салон, пахнущий резиной и дерматином, пробил талончик в компостере, сунул в карман. Буду считать номер счастливым, но проверять цифры не стану — и так удача нужна, нечего её спугивать суевериями.

Ехать пришлось долго.

Я сел на левую сторону, у окна, и на пару секунд прислонился лбом к прохладному стеклу. Мелькали вывески: «Хлеб», «Молоко», «Слава КПСС», что-то про текущую пятилетку. Мелькнули школьницы — коричневые форменные платья, чёрные фартуки, красные галстуки. Никак не привыкну только к отсутствию здесь пёстрой ряби рекламных щитов, кислотных цветов, иномарок, забивающих обочины. Простор. Глаз отдыхал на широких проспектах и зелёных аллеях.

На Ташкентскую я приехал спустя сорок минут.

Мой микрорайон, одновременно знакомый и непривычно молодой. Дома те же — серые панели, типовая застройка, — но какие-то более свежие, что ли. Швы между панелями ещё не выкрошились, бетон не потемнел от времени. Деревья, которые в 2025-м закрывали кронами окна пятых этажей, здесь были тонкими прутиками, едва достающими до второго этажа. И простор. Боже, сколько здесь было места! Дворы не забиты машинами, стоящими бампер в бампер, незачем и не у кого отвоёвывать место для парковки своего любимого пепелаца. Пара «Жигулей», один «Запорожец» под брезентом, да грузовик с будкой «Хлеб», разгружающийся у магазина.

Я стоял и снова смотрел на свой дом. В прошлый раз я видел его летом.

У моего подъезда снова крутились подростки, и, как мне показалось, среди них мелькнул человек в милицейской форме. Я чуть было не пропустил его, потому что видел ребят в этой форме в своей общаге каждый божий день. А здесь взгляд почему-то зацепился. И я направился к соседнему подъезду.

План был прост: подняться по лестнице, найти укромную площадку с застеклённым выходом на этаж и открыть портал там. Геометрия здания не менялась, землетрясений у нас не было. В 2025-м я выйду в другом подъезде своего же дома в дверь на той же лестничной клетке, а там уж перейду в свой подъезд. Главное — чтобы никто не увидел.

Подъезд встретил меня прохладой и слабым запахом кошек.

Домофонов и замков на дверях подъездов, разумеется, не было. Я поднялся на третий этаж, прислушиваясь к звукам. Тишина. Все на работе. Только за одной из дверей глухо бубнило радио: «В эфире юмористическая передача „Опять двадцать пять“». Нужно подождать пару минут — не хлопнет ли какая-нибудь дверь, не раздадутся ли чьи-либо шаги.

Нет. Тихо.

Я протянул ладонь к застеклённой двери выхода на площадку, представил себе Самару-2025, сделал мысленное усилие и почувствовал, что сейчас всё может получиться как надо.

Участковый, старший лейтенант Зихарев успел заметить, как захлопнулась тяжёлая дверь второго подъезда, окончательно скрывая вошедшего туда мужчину в рабочей спецовке. Зихарев на пару секунд отвлёкся от разговора с подростками, в котором он пытался выяснить, кто вчера вечером сбросил на старушку, проживающую на втором этаже, воздушный шарик, наполненный холодной водой. Старая возвращалась с прогулки, и на тебе! Хорошо, что не попали, но бабка испугалась, разозлилась и с утра прибежала к нему строчить заявление. Сигнал нужно было формально отработать, хотя Степан Ильич понимал, что это дохлый номер. Никого ему не найти.

Кроме того, нужно зайти в дом напротив. Оттуда поступило заявление, что пьянчуга ударом ноги погнул колесо на велосипеде подростка, который недостаточно быстро уступил ему место в лифте.

Он прищурился, потирая подбородок — что-то в этом мужике показалось ему смутно знакомым. Степан Ильич закончил воспитательную беседу, постоял минуту, глядя на облупленный козырёк соседнего подъезда. Незнакомец мог оказаться тем типом, разыскивая которого по просьбе Морозова из «конторы» он обходил тогда подъезд. Правда, летом искали мужика, одетого в в джинсовый костюм, а не в техничке, но чем чёрт не шутит. Потратить пять минут на проверку можно было вполне.

В подъезде хлопнула дверь, кто-то не стал вызывать лифт и начал подниматься по лестнице. Я прикусил нижнюю губу, и в этот момент портал открылся.

Я коснулся ладонью полупрозрачной плёнки знакомого золотистого оттенка. Снова накатила дурнота, но я стиснул зубы и шагнул, пока колени не подогнулись. Распахиваться здесь было нечему, стекло было вставлено в дверь, и вот я стою на такой же, но другой лестничной клетке, выкрашенной такой знакомой синей краской и с трубами, замотанными утеплителем явно не из 1981-го.

Ну, здравствуй, Самара.

Переход через временно́й барьер на этот раз напоминал мне удар током от конденсатора ёмкостью микрофарад так в десять, который забыли разрядить: короткая вспышка, дёрганье в руке, с добавлением звона в ушах и металлической кислинкой на языке. Я шагнул через порог, и золотистая плёнка за спиной схлопнулась с едва слышным звуком. Секунду назад я был в Куйбышеве 1981-го, где воздух пах сырой штукатуркой и жареным луком, а теперь мои лёгкие наполнились сухим, чуть пыльным духом подъезда 2025-го. Здесь пахло иначе: стиральным порошком, чьим-то вейпом с ароматом «Какойто-Ягодный-Супермикс». И ещё я почувствовал что-то, что воспринял как колебание иной реальности, впитавшей вибрацию города-миллионника. Трудно объяснить несколькими словами, если ты этого не испытал.