Тамара смотрела на меня долго, изучающе. В её глазах гас тот огонёк, который я видел за чаем. Тот самый огонёк надежды и интереса. Вместо него появлялась гремучая смесь женской обиды и решимости.

— Значит, не ты… — медленно произнесла она, вставая с дивана. Она одёрнула платье, выпрямила спину. Вся мягкость, вся домашняя уютность исчезла, как будто она снова надела свой накрахмаленный халат. — Понятно. Ну что же, Константин Александрович. Спасибо за откровенность. Лучше сразу знать, с кем имеешь дело. Чтобы иллюзий не строить.

— Тома, я не хотел тебя обидеть, — я тоже попытался встать, но голова снова закружилась, и я рухнул обратно. — Я не хочу быть тебе обузой. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Я тебя старше на пятнадцать лет.

Да прикрутит она уже этот капающий кран⁈

— Ой, какие оправдания красивые, — протянула она. — Ты струсил, что ли, Самарский⁈ Испугался, что не справишься?

— Может, и струсил, — согласился я вставая. Ноги всё ещё немного подкашивались, но я держался. — Но лучше я сейчас буду трусом, чем потом сделаю тебя несчастной.

— Сиди уже, — бросила она, не оборачиваясь, — стукнутый! Крепко же тебя приложило! — Она начала собирать со стола бинты и лекарства. Движения её стали резкими, механическими. — Никто не обиделся. Мы взрослые люди. Просто… — Тамара на секунду замерла с аптечкой в руке, и я увидел, как дрогнули её плечи. — Просто показалось на минуту. Жаль.

Тамара отнесла аптечку и вернулась за мной.

— Пойдём, покажу, где спать будешь. — Голос её был почти спокоен. — Вот в этой комнате ляжешь, постелю на диване, — она показала рукой на маленькую, метров десять, комнату рядом со спальней.

Я встал, пошёл за открывшей дверь Тамарой. Сюда я сегодня не заглядывал, про неисправности здесь она ничего не говорила. Полуторный раскладывающийся диван. Тумбочка рядом с ним. Стол и стул. Небольшой шкаф, окно. Я присел на диван и задумался, а хозяйка ушла на кухню. Было слышно, как она гремит там посудой — слишком громко, слишком яростно. Звякнула крышка чайника, стукнула дверца шкафчика. Я невольно поёжился. Тамара вымещала на посуде свою доверчивость и моё баранье упрямство. Она сама распахнула передо мной дверь, а я потоптался на пороге, развернулся и дал заднюю. Герой, твою мать. Спас женщину от неуверенного себя.

Я сидел в полумраке комнаты, баюкая обожжённую руку. Спас человека от разочарования, называется. Герой. Электрик хренов. Или как Тамара сказала: «стукнутый». Я на её месту выразился бы покрепче: «долбанутый».

— Выпей это, — она вернулась, поставив на тумбочку рядом со мной стакан с водой и положив рядом таблетку, оторванную от бумажной упаковки. — Это феназепам, — её лицо было спокойным, непроницаемым. Маска. — И ложись спать. Сейчас постель принесу. Сама лягу в своей комнате. Утром отвезу в город.

— Тома, я могу… — начал было я, но она перебила.

— Ничего ты не можешь, — отрезала она. — Всё, что мог, ты уже совершил. Пей и спи. Разговор окончен.

Она принесла простыню с подушкой, молча бросила их на диван, развернулась и вышла, по пути выключив свет взмахом руки, а затем плотно прикрыв за собой дверь.

Ну хоть не хлопнула.

Я понемногу успокоился, наверное, подействовала таблетка. Выключатель никуда не убежит. А вот свечение… то золотистое марево на чердаке. Если оно мне не привиделось под напряжением, значит, портал можно расковырять заново. Здесь, или в принципе.

Вот только не будет ли это удачной случайностью, а потом я снова застряну в 2025-м? Здесь только дурак не связал бы удар током и последовавшее за ним золотистое свечение портала. На даче в Самаре. В троллейбусе. На чердаке. Словно мои портальные батарейки подзаряжались.

Но ставить над собой эксперименты, хвататься за провода под напряжением — нет, я не такой идиот и не мазохист. Тогда повезло. Сейчас повезло. Но вечно везти не будет.

Я лёг, стараясь не тревожить руку, которую всё ещё изредка дёргало. Диван был жёстким, подушка пахла лавандой. Сон не шёл. За стеной, в спальне, тихо скрипнула кровать. Тамара тоже не спит, лежит там, глядя в темноту, и перебирает в уме все синонимы к слову «козёл». И в этом конкретном случае, применительно к гражданину Самарскому Константину Александровичу, она была стопроцентно права.

Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потолок, обитый вагонкой, пытаясь сообразить, в каком времени и пространстве нахожусь. Память подгружалась кусками, как старая операционная система: вот я лезу на чердак, вот вспышка, вот запах палёной изоляции и моей собственной шкуры, а вот Тамара с глазами, полными слёз и паники. И финал — жёсткий диван, запах лаванды и закрытая дверь в соседнюю комнату.

Дурак.

С кухни доносились звуки, которые ни с чем не спутаешь: шкворчание масла на сковороде и ритмичный стук ножа по доске. И волшебный запах. Тамара Павловна Завадская была на боевом посту. Даже если мир рухнет или заезжий электрик разобьёт ей сердце, завтрак должен быть по расписанию. Железная женщина. И от этого мне стало ещё тошнее.

Я встал, натянул джинсы, рубашку и вышел на кухню.

Тамара стояла у плиты спиной ко мне. Лопатка выбивала по сковороде чёткий ритм, хоть метроном выверяй. Сейчас на ней был лёгкий цветастый сарафан, совсем не похожий на тот форменный халат, в котором я привык видеть её в столовой, и веяло от этой спины таким холодом, что впору было надевать телогрейку. На столе уже стояла тарелка с высокой стопкой оладий, вазочка с вишнёвым вареньем и две чашки. Всё идеально сервировано, как для проверяющих из санэпидстанции.

— Доброе утро, — хрипло выдавил я. Голос спросонья звучал так, будто я вчера пил не чай с мятой, а технический спирт.

Тамара даже не обернулась. Лопатка в её руке совершила чёткое, выверенное движение, переворачивая очередной оладушек.

— Доброе, Константин Александрович, — ответила она ровным, лишённым интонаций голосом. — Умывальник на улице, полотенце свежее я повесила на гвоздик. Завтрак через пять минут. Мы выезжаем в девять.

Ясно.

На крыльце меня встретил свежий, скорее даже прохладный утренний воздух, пахло влажной землёй, укропом и близкой рекой. Солнце уже поднялось над верхушками яблонь, обещая жаркий день. Ледяная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна, но не чувства вины. Вода натекла за шиворот, но я терпел. Нужно освежить голову.

Вернувшись в дом, я сел за стол. Тамара поставила передо мной чашку с дымящимся чаем и молча села напротив. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён куда-то сквозь оконное стекло, на куст смородины.

— Ты как? — спросила она, не поворачивая головы.

— Жить буду, — я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Спасибо тебе, Тома…

— Не за что, — отрезала она. — Ешь. Остынет.

Мы ели в тишине. Только звяканье вилок о фаянс нарушало эту гнетущую атмосферу. Оладьи были великолепны — пышные, в меру сладкие, именно такие, какие я любил. Но кусок не лез в горло. Я чувствовал себя нашкодившим школьником, которого посадили завтракать перед тем, как отвезти к директору. Я смотрел на её руки — красивые, ухоженные, несмотря на тяжёлую работу. На то, как она аккуратно макает нанизанный на вилку кусочек оладьи в варенье.

— Спасибо, очень вкусно, — я отодвинул пустую тарелку.

— На здоровье, — Тамара встала и начала собирать посуду. Движения резкие, быстрые. — Собирайся. Я тоже соберусь и машину немного прогрею.

Она вышла, оставив меня одного в этой уютной, солнечной кухне. Инструменты привычно перекочевали в сумку. Отвёртки, пассатижи, индикатор, моток изоленты — мой нехитрый скарб. Закинул всё в сумку, проверил, не забыл ли чего. Взгляд упал на вчерашний учебник по электробезопасности, лежавший на подоконнике. Ирония судьбы, чтоб её. Книга составила компанию инструментам.

Когда я вышел во двор, белый «Москвич-412» уже урчал двигателем у ворот. Выхлопная труба поплёвывала сизым дымком — карбюратор надо бы подрегулировать, смесь богатит, но промолчать сейчас явно благоразумнее — не та ситуация, чтобы лезть с непрошенными советами. Убрал свои вещи в багажник. Тамара закрыла дверь на дачу, потом я молча затворил ворота. Она закрыла и их и села за руль, глядя перед собой. Я открыл пассажирскую дверь и плюхнулся на сиденье, вдыхая запахи пластика, бензина и кожзама.