Морозов наклонился ближе.

— Сейчас вы мне расскажете всё. От кого получили камеру. Кому несли. Где назначена встреча. Я даю вам единственный шанс переквалифицировать свои действия. Если вы курьер и пойдёте на сотрудничество — суд учтёт. Если будете молчать или врать про то, что «нашли в парке» — пойдёте как соучастник шпионской сети. И тогда — высшая мера. Думайте, Сивцов. У вас одна минута.

В палате повисла тишина. Слышно было только сиплое дыхание больного и далёкий звон трамвая за окном. Сивцов смотрел на капитана как кролик на удава. В его голове, затуманенной болью и страхом, происходила бурная работа. Расстрельная статья. Вышка. За какую-то блестящую фиговину, которая даже в скупку не годится. Он понял, что игры кончились. Привычный мир с участковыми, «обезьянниками» и мелкими сроками рухнул, обнажив бездну.

Морозов снова взял ручку, приготовившись записывать. Его лицо было каменной маской профессионального безразличия. Внутри же капитан с холодной ясностью анализировал реакцию подозреваемого: страх был настоящим, животным, но не страх профессионала, попавшего в западню, а страх мелкого жулика, неожиданно оказавшегося в чужой, смертельно опасной игре.

Сивцов закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым.

— Я… я украл его, — прошептал он. — Начальник… — голос Сивцова дрожал, срываясь на плач. — Не губите. Не шпион я. Гадом буду, не шпион. Я её украл. Украл я эту камеру!

— Громче, — приказал Морозов, не меняя выражения лица, хотя внутри у него всё сжалось от напряжения. — Где, когда, при каких обстоятельствах.

— Сегодня… то есть вчера уже, вечером. Часов в семь, может, в начале восьмого, — Сивцов говорил теперь быстро, с отчаянием человека, хватающегося за соломинку. — Я в «Ладье» был, ну, кафе на проспекте Ленина. Там в это время людно уже, музыка играет. Я зашёл выпить стакан портвейна, денег было всего полтинник. Смотрю — за столиком у окна мужик сидит. Приличный такой, в костюме, очки на носу. Рядом на полу портфель стоит. Кожаный, импортный. Он, мужик этот, отвернулся, официантку звал или ещё чего… Я мимо аккуратно прошёл, взял портфель, сунул под полу куртки и вышел. Быстро. Он меня не видел.

Морозов быстро записывал показания, его почерк оставался ровным и чётким.

— Дальше. Подробное описание мужчины: в чём был одет, возраст, как выглядел, особые приметы. С кем разговаривал.

— Не знаю… Со спины видел. Пиджак серый, пожалуй. Волосы тёмные. Рост средний. Лица не видел, честно! И он один за столом был, — Сивцов умоляюще смотрел на капитана. — Я же не думал, что там такое… Я завернул во дворы, там, за домами, где стройка идёт. Открыл портфель… — Сивцов внезапно замолчал.

— Что было в портфеле? — продолжал Морозов, не отрываясь от бланка.

— Да бумага одна! Чертежи какие-то, папки картонные. Я аж расстроился. На кой мне чертежи? Их же не продашь никому.… Кошелёк нашёл, да. В кошельке пять рублей с мелочью. Я их взял. Фотоаппарат был в боковом кармашке портфеля. Я его оставил себе. Подумал — вещь ценная, можно продать или обменять. А сам портфель с этими бумагами выкинул в мусорный бак во дворе на улице Чапаевской, за углом от кафе. Громоздкий он да приметный, не рискнул тащить по улице. А на деньги купил водки, выпил.

Сивцов вздохнул. Вспоминать дальнейшее ему явно было неприятно, но он продолжил, уже не так горячо, как в начале своей речи. — А потом пошёл к себе, в район. Через парк. Остановился у дерева поссать. И тут этот… мужик. Налетел, ногу сломал, я и не понял ничего. Очнулся уже когда «скорая» приехала, и мне врачи вкололи что-то.

Морозов на секунду перестал писать.

Картина складывалась. Складывалась логично. Вор по стечению обстоятельств крадёт портфель у человека, который вынес секретные документы с завода. Вор забирает ценности (камеру и деньги), а ненужные и непонятные секреты выбрасывает в помойку. Владелец портфеля — шпион или предатель — обнаруживает пропажу. Он не может заявить в милицию. Он не может поднять шум. Он в панике. Он понимает, что если портфель найдут, ему конец. Со вчерашнего вечера прошло уже больше двенадцать часов. Так что этот человек или уже покинул город, или сказался больным и заметает следы, или… вышел на работу, как обычно.

— Всё же постарайтесь описать человека в кафе, — потребовал Морозов. — Лицо, особые приметы. Если поможете нам, вам это зачтётся на суде.

— Да не видел я лица! — взвыл Сивцов. — Со спины заходил! Костюм серый, вроде шерстяной. Очки, дужки вроде толстые, я только дужку видел, когда он голову повернул. Волосы тёмные, с сединой. Стрижка аккуратная, не патлатый. Спина сутулая немного, как у конторских. Интеллигент, короче. Я ж на портфель смотрел, а не на него!

Это было плохо.

Описание могло подойти половине работников КБ авиационного завода. Но была зацепка — кафе «Ладья». Время — около семи вечера. Официанты могли запомнить клиента, у которого украли портфель, особенно если он после этого устроил сцену или вёл себя странно.

— Портфель, — Морозов вернулся к главному. — Опиши подробно портфель.

— Коричневая кожа. Тёмная. Застёжки белого металла, не блестят. Ручка такая, толстая. Килограмма три весил, с бумагами.

— Где именно стоят мусорные баки? Адрес, ориентиры.

Сивцов назвал ориентиры: угол дома, трансформаторная будка, рядом детская площадка с ракетой. Морозов записал всё дословно, заставил Сивцова расписаться под показаниями и под подпиской о неразглашении — кривыми, пляшущими закорючками. Затем оперативник аккуратно убрал бумаги в папку, закрыл её и встал.

— Значит так, Сивцов. Молись, чтобы этот портфель всё ещё лежал там. Если мы его найдём, если найдём и его владельца — пойдёшь по статье за кражу личного имущества. Это три — пять лет. Ну а если нет… тогда статья 65 — твоя. И не вздумай кому-то ляпнуть про портфель, этого человека или камеру. Никогда в жизни, слышишь меня⁈ Сгною!

Он взял плащ и вышел из палаты не оборачиваясь. Теперь нужно было спешить. Быстрым шагом капитан Морозов вышел из больницы, и водитель «Волги» тут же завёл двигатель, отбрасывая на асфальт недокуренную сигарету.

— Давай в Управление, — сказал Морозов, захлопывая дверцу.

Машина тронулась. Капитан смотрел в окно на мелькающие фасады, но не видел их. Перед его внутренним взором стояла схема: авиационный завод — секретные чертежи — предатель — кафе — портфель — фотоаппарат — Сивцов. Разорванная цепочка. Теперь её нужно было не просто восстановить, а использовать, чтобы выйти на источник утечки и на иностранную резидентуру. И первым шагом был доклад непосредственному начальнику, майору Еленину. От того, как тот воспримет информацию и какие даст указания, зависело многое.

Морозов откинулся на сиденье. Его заполняла холодная, сосредоточенная энергия охотника, вышедшего на свежий след.

После завтрака в столовой, где Тамара Павловна, встретив мой взгляд, лишь едва заметно кивнула и тут же отвернулась к раздаче, я направился в ГАИ. В приоткрытое окно трамвая затягивало особенный запах осени — влажный асфальт в смеси с увядающей листвой. Я ехал, держа на коленях свёрнутую в трубку синьку и папку с листами, отпечатанными в 2025 году. Странное чувство — нести в кармане будущее, оформленное по всем правилам прошлого.

Здание Управления ГАИ на Ставропольской было солидным, двухэтажным, с высокими окнами. У входа, как и положено, дежурный милиционер, перетянутый ремнём. Я назвал свою фамилию, он сверился со списком в толстой тетради, кивнул и пропустил внутрь.

— Не подскажете, товарищ сержант, как мне пройти к Удалову? — спросил я.

— Кабинет 214, второй этаж, — бросил он мне вслед.

Внутри пахло воском, краской и влажным сукном шинелей. По коридорам сновали люди в форме, деловитые, озабоченные. Я поднялся по широкой лестнице, отыскал дверь в приёмную. Вошёл. Сидящая там барышня в форме рядового милиционера вопросительно подняла на меня взгляд, оторвавшись от какого-то не то журнала мод, не то папки с отчётами или списками.