— Идиот, значит? — переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. — Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.

— Я не «обычно», Тома. Я — это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.

Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма — длинная, конусообразная — давала определённый намёк на его содержимое.

— Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.

Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.

— Что это, Самарский? — хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!

— То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.

Она взяла букет. Вес её явно удивил — пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще — сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.

Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.

В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.

— Боже мой… Костя… — она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. — Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.

— Места знать надо, — уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?

— Нравятся? Ты шутишь? — она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. — Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…

— Деньги — это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься — это намного дороже любых денег.

Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.

— Ну ты даёшь, Самарский… — покачала она головой. — Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!

— Помочь донести? — тут же предложил я улыбаясь.

— Ах, какой шустрый, — она прижала цветы к груди. — Своя ноша не тянет. Но проводить можешь. Я здесь недалеко живу, через два квартала. Пройдёмся?

— Со всем удовольствием, барышня, — снова улыбнулся я.

Мы двинулись по аллее. Тамара шла теперь медленнее, подняв подбородок, прижимая к себе плотный пакет с розами. Я шёл рядом, стараясь подстраиваться под её шаг, и чувствовал себя просто восхитительно. Холодало, и я вжикнул «молнией», застегиваясь до самого верха.

— Костя, — она вдруг коснулась моего рукава. — А куртка у тебя… интересная. Материал такой, гладкий, но не болонья. И «молния»… смотри, какая «молния», зубчики мелкие, а бегает как по маслу. Где достал?

Ну а чего я хотел? Женский глаз — это рентген. От неё не скроешь ни качество шва, ни фактуру ткани. Моя ветровка из масс-маркета двадцать первого века здесь тянула на эксклюзив от-кутюр.

— Да так… — махнул я рукой. — Товарищ один подогнал. Он по линии внешней торговли работает, привёз по случаю. Говорит, экспериментальная партия, для полярников. Врёт, наверное, но тёплая и не продувает.

— Для полярников? — она с сомнением пощупала ткань. — Тонкая больно. Но красивая. И сидит на тебе хорошо. Тебе вообще идёт этот цвет. Молодит.

— Стараюсь соответствовать спутнице, — отшутился я.

— Льстец, — фыркнула она, но было видно, что ей приятно.

Мы свернули во двор. Типичный такой наш куйбышевский двор: скрипучие качели, вкопанные в землю шины, покрашенные в ядовитые цвета, бабушки на лавочке, провожающие нас рентгеновскими взглядами. Сейчас, в темноте, бабушек уже не было, только какой-то кот метнулся из-под ног в подвал.

— Знаешь, — вдруг сказала Тамара, останавливаясь у подъезда. — Я ведь правда обиделась тогда. Думала: ну вот, опять. Опять мужик, который боится ответственности. Чуть что не так — и в кусты.

— Я не боюсь ответственности, Тома, — серьёзно ответил я. — Я боюсь навредить. У меня жизнь… сложная. Непростая биография, скажем так.

— У кого она простая? — вздохнула она. — У меня тоже не сахар. Мужа похоронила, одна живу, работа нервная… Но нельзя же из-за этого в ракушку прятаться.

Мы стояли у двери подъезда. Момент истины.

— Вот мы и пришли, — сказала она, не торопясь заходить в подъезд. — Спасибо за цветы, Костя. Они и правда… волшебные.

— Это ещё не всё, — я полез в пакет, который всё это время болтался у меня на запястье. — Держи. Это к чаю. Но, чур, откроешь только дома, когда чайник вскипит! Здесь не смотри.

Я протянул ей плоскую коробку Merci, упакованную в пакет из такой же плотной бумаги.

— Что там? Очередной сюрприз? — она с любопытством взяла пакет. — Тяжёленькое. Конфеты?

— Не просто конфеты. Это… скажем так, набор хорошего настроения. Разные вкусы для разных мыслей.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете подъездной лампочки её лицо казалось особенно мягким, домашним. Усталость разгладилась, в уголках глаз собрались лучики морщинок — от улыбки.

— Ты странный, Самарский, — тихо сказала она. — Непонятный. Появился ниоткуда, электрик общажный, руки золотые, цветы королевские, куртка заграничная… А глаза грустные.

— Ну это же зеркало души, — ответил я. Повеселеет душа, повеселеют и глаза.

— Философ, — усмехнулась она. — Ладно, философ. Иди уже. Тебе ещё до общаги добираться, а завтра на работу.

— Завтра я на объекте. У Удалова квартиру делаю, так что в общаге с неделю буду только ночевать.

— У Удалова? У начальника ГАИ? — она покачала головой. — Ну ты даёшь! В гору пошёл, электрик. Смотри не загордись.

— Не дождётесь.

Она переложила букет в левую руку, а правой вдруг потянулась ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. А она положила ладонь мне на щеку — рука была тёплая, пахла ванилью и кремом — приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в колючую щеку.

— Спасибо, Костя. За всё. Ты… ты звони. Глядишь, и тебе конфета с особенным вкусом достанется. Если раньше всё не съем.

— Обязательно, — ответил я. — Не вздумай их все съесть за один присест, заработаешь диатез! Оставь и на мою долю пару штук. Спокойной ночи, Тома.

— Спокойной ночи.

Она развернулась, открыла дверь и скрылась в подъезде. Дверь хлопнула, отрезая полоску света. Я остался один посреди уже тёмного двора, но темнота эта теперь была уютной.

Я постоял ещё минуту, глядя на окна. Вот зажёгся свет. Мелькнул силуэт за шторкой. Сейчас она поставит цветы в вазу — надеюсь, у неё найдётся ваза подходящего размера, — поставит чайник и откроет коробку. Увидит эти маленькие шоколадки, каждую в своей обёртке, с названиями на немецком и французском. Попробует марципан или пралине… И, может быть, подумает обо мне.

Я развернулся и зашагал прочь со двора.

«Жизнь — это очень интересная штука», — подумал я. А потом остановился и хлопнул себя по лбу.

На коробке конфет обязательно будут дата изготовления и срок годности.

Просто эпический провал!

Капитан Морозов шёл по линолеуму больничного коридора травматологического отделения, не глядя на таблички с номерами палат. У двери четырнадцатой палаты скучал молодой милиционер. Он сидел на стуле и отчаянно зевал, борясь с неизбежной скукой. Впрочем, завидев идущего по коридору человека, он встал, но приблизившийся Морозов молча махнул удостоверением в красной обложке, коротко кивнул в ответ на козыряние постового и вошёл в палату. Он на секунду задержался у порога, оценивая обстановку, и обернулся к милиционеру.

— Кто-нибудь пытался его посетить? Как себя ведёт? Что просит? — тихо спросил Морозов не представляясь.

— Никто, кроме медиков, к нему не заходил. Лежит, жалуется на боль. Пытался заикнуться насчёт покурить с открытым окном, но медсестра… В общем, больше не пытается. Пару раз просил обезболивающего. Врач распорядился давать какие-то порошки по расписанию, медсестра даёт. Больше ни с кем не контактировал.