Надежда Ивановна суетливо одёрнула подол платья, поправила причёску перед зеркалом и гордо встала рядом с фикусом, картинно положив руку на его глянцевый мясистый лист. Я прикинул свет. Из окна падали мягкие предзакатные лучи, создавая в комнате неплохой контраст для чёрно-белой плёнки.

— Чуть правее встаньте, Надежда Ивановна, чтобы тень от листвы вам на лицо не падала, — скомандовал я, чувствуя себя настоящим профи из ателье. — И улыбнитесь!

Щёлк. Я прокрутил колёсико перемотки плёнки. «Смена» была коварна тем, что новый кадр необходимо было прокручивать вручную. Иначе следующий кадр накладывался на первый, плёнка не перематывалась автоматически при взводе затвора.

— А теперь давайте к фиалкам перейдём, — предложил я, входя во вкус.

Мы сделали ещё четыре кадра. Надежда Ивановна с удовольствием позировала: то с пластиковой лейкой в руках, то задумчиво облокотившись на подоконник. На самом последнем снимке она искренне и очень тепло улыбнулась прямо в объектив, и я понял, что этот кадр получится просто отличным.

Пять кадров ради душевного спокойствия новосибирской студентки, если я правильно запомнил город, который Надежда Ивановна упомянула при нашей первой встрече.

— Спасибо вам огромное, Константин! — расчувствовалась она, когда я защёлкнул объектив крышкой и убрал фотоаппарат. — Вы человек многих талантов.

Перехвалила, конечно. Ещё неизвестно, как снимки получатся.

Я от души поблагодарил хозяйку, обулся, повесил сумку с инструментами и фотоаппаратом на плечо и вышел из квартиры. Завтра воскресенье, можно будет немного перевести дух, а с понедельника вплотную займусь паспортом. Спускаясь по лестнице с четвёртого этажа, я размышлял о том, как странно и удивительно гармонично складывается эта моя двойная жизнь. Мелкие дела, ремонты, соседские пироги — всё это создавало ощущение якоря в этом времени.

Выйдя из подъезда, я полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух.

Во дворе было тихо. Мой взгляд вскользь мазнул по припаркованной у соседнего подъезда чёрной «Волге», тускло блестевшей в свете заходящего солнца. Серьёзная номенклатурная машина для серьёзных людей. Но мало ли в Куйбышеве начальства к кому в гости приезжает, да ещё и в этом доме, явно номенклатурном? Нечему удивляться.

Я поправил лямку сумки на плече и бодро зашагал в сторону трамвайной остановки. В руках приятно грел тяжёлый свёрток с пирогом. Дорога до родного общежития была неспешной, и к тому моменту, как я переступил порог вахты, на улице уже совсем стемнело.

За стеклянной перегородкой сегодня дежурил Михалыч — грузный усатый пенсионер, который всегда здоровался со мной уважительным степенным кивком. Сегодня он читал свежий номер «Труда», щурясь сквозь толстые стёкла роговых очков.

— Вечер добрый, Михалыч, — поприветствовал я его, ставя сумку на пол.

— Здорово, Александрович, — густым басом отозвался вахтер, нехотя откладывая газету. — Чего припозднился?

Я молча развернул извлечённый из сумки свёрток на его столике, и крошечное фойе общежития мгновенно наполнилось густым, домашним запахом печёных яблок и сладкой сдобы.

— Да вот, шабашил немного по профилю. А хорошие люди добром за работу отплатили, — я пододвинул пирог поближе к окошку вахтёра. — Ставь чайник, Михалыч. Одному мне эту красоту за вечер никак не осилить, а тебе в ночную смену самое то будет, чтобы не клевать носом на посту.

Глаза старого вахтера радостно и хитро блеснули.

— Ого! Это дело мы завсегда уважаем.

Он живо достал из-под стола пузатый электрический чайник, две гранёных стакана с мельхиоровыми подстаканниками и открыл вынутый оттуда же перочинный нож.

Мы сидели в его тесной каморке, пили обжигающий, крепко заваренный чай, от которого шёл густой пар, и ели невероятно вкусный домашний пирог. Михалыч увлечённо травил байки про свою давнюю службу на флоте, я слушал вполуха, вежливо кивал невпопад и думал о своём. Фотоаппарат куплен, щиток собран, соседка довольна. Жизнь в Куйбышеве шла своим размеренным, правильным чередом. Я с удовольствием допил чай, попрощался с расчувствовавшимся вахтером и поднялся к себе в комнату. Хотелось хорошенько выспаться. Завтра, всё же, продолжу ремонт, но по причине воскресенья не хотелось шуметь в квартире Удалова, раздражать его соседей. Высплюсь, позавтракаю, прошвырнусь по магазинам. Винилом я так и не занялся.

А в понедельник — за паспортом. Серпастым и молоткастым.

Субботний вечер двенадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят первого года для капитана Морозова складывался вопреки утверждённому графику оперативных мероприятий. Он уже несколько часов изнывал в салоне неприметных служебных «Жигулей», припаркованных через два двора от квартиры Егорова в Роторном переулке. Объект разработки нарушал привычную рутину своего выходного дня, зафиксированную в материалах негласного опроса его соседей. Вместо того чтобы отправиться на дачу в СНТ «Авиатор» в обед, семья Егоровых по неизвестной причине оставалась в своей городской квартире. Уже начинало смеркаться.

Рация, выглядевшая как обычный автомобильный радиоприёмник «А-275В», издала короткий, сухой треск несущей. Лейтенант Сухонин, старший смены наружного наблюдения, вышел на связь строго по установленному регламенту.

— «Берёза», «Клену-один».

— На приёме, «Клён-один», — Морозов поднёс тангенту к губам, не сводя внимательного взгляда с потемневшего, затянутого тучами неба Куйбышева.

— Объект с семьёй только что покинули подъезд с вещами. Загружаются в личный автотранспорт.

— Принял.

Ещё через несколько минут рация снова ожила.

— «Берёза», «Клену-один».

— Слышу тебя, «Клён-один».

— Объект выехал со двора. Направляется, предположительно, по основному загородному маршруту на дачу, — сообщил Сухонин.

— Принял. «Клен-два» ответь «Берёзе», — оживился Морозов. Позывной «Клен-два» был у машины сопровождения, которая должна была аккуратно принять Егорова на Воронежской улице и вести до улицы Литвинова, после чего передать эстафету «Клену-четыре». Ребята с позывным «Клен-четыре» поведут Егорова до съезда в дачный посёлок на мотоцикле «Иж Юпитер-3К». Индекс «К» обозначал коляску. Ну а на даче соседей Егорова под видом их гостей с утра обосновалась группа «Ольха», две «семейные пары».

— «Клен-два» в канале, — откликнулся «хвост» на «Москвиче».

— Напоминаю, ведите аккуратно, дистанцию не сокращать. Передайте «Клену-четыре» готовность к перехвату объекта на выезде из города, — не удержался Морозов и вздохнул. «Спокойнее, Николай, — подумал он. — Ребят учить не нужно, опыт у них есть. Они, конечно, не обидятся, но — не нужно». — Ну что же, ждём по регламенту.

— Принял, «Берёза».

Морозов плавно опустил тангенту на панель и посмотрел на циферблат своих часов. Девятнадцать часов сорок минут. Задержка начала операции составила почти пять часов. По регламенту негласного обыска оперативно-технической группе требовалось не менее часа на то, чтобы гарантированно убедиться в отсутствии внезапного возвращения объекта, и ещё тридцать минут на развёртывание сил и скрытное проникновение в жилище. Образовалось незапланированное временно́е «окно». Капитан принял прагматичное решение: использовать этот промежуток времени для выполнения семейного долга, чтобы закрыть вопрос с родителями Наташи и не отвлекаться на него в дальнейшем. Потому что потом, по итогам обыска — сначала в квартире Егорова, а потом на его рабочем месте — времени уже может и не быть, придётся анализировать результаты, корректировать планы, докладывать начальству…

В общем, Николай Морозов решил по-быстрому заехать к тестю и тёще, и спустя пятнадцать минут его автомобиль плавно затормозил у подъезда новой номенклатурной девятиэтажки, где совсем недавно получили просторную квартиру родители его жены, Натальи.

Морозов стремительно вошёл в ярко освещённый подъезд, снова машинально отметив про себя ещё не выветрившийся запах масляной краски и осевшей цементной пыли. Кто-то из жильцов ещё продолжал ремонт после заселения. Капитан уверенно нажал тугую эбонитовую кнопку вызова лифта. Механизм в глубокой шахте глухо лязгнул, натужно заскрежетали стальные тросы, кабина медленно поползла вниз. Этот звук услышал Константин, который, перекинув через плечо сумку с инструментом, яблочным пирогом и фотоаппаратом «Смена-8М», неспешно спускался пешком с четвёртого этажа. Ему хотелось немного размять затёкшие ноги после долгой работы.