«Ну здравствуй, козлина, — холодно подумал я, сокращая дистанцию. — Сейчас я тебя заземлю».

То, что он нетрезв — только на руку. Я не страдал сентиментальностью, не был рыцарем с такими ублюдками. Я был уже в трёх шагах. Он поднял на меня мутные глаза. В них не было узнавания — только привычная пьяная бравада.

— Чё надо, батя? — прохрипел он, сплюнув под ноги. — Чё уставился? Не видишь, отдыхает чело…

Договорить он не успел. А я не собирался с ним разговаривать.

Незачем.

Внутри не шевельнулось ничего, кроме расчётливого спокойствия. Оценка ситуации: ты знаешь, что делать, и руки не дрожат. И тело вспомнило всё само.

Рукопашный бой русского десанта — это основы самбо, с добавлением хука справа и апперкота. И три отточенных до автоматизма удара ногой — стопой в грудь, коленом в живот или грудь и оборонительный боковой удар. Ну, как оборонительный… он, конечно, назывался именно так, но результат успешно проведённого приёма был сокрушительным.

Моё движение было слитным. Я переступил вправо, уходя с линии возможной атаки, и с разворота, вложив в удар всю инерцию тела, ударил правой ногой. Я бил туда, где ломается наверняка.

Боковая поверхность коленного сустава опорной ноги.

Хруст. Сухой, отвратительный звук ломающихся костей, похожий на треск толстой сухой ветки, на которую наступили тяжёлым сапогом, разрезал вечернюю тишину. Колено выгнулось под неестественным углом.

Он даже не сразу понял, что произошло. Секунду он стоял, балансируя на одной ноге, с выражением глупого недоумения на лице, а потом боль догнала его. Глаза его расширились, рот открылся в беззвучном крике, который через мгновение перерос в протяжный, звериный вой.

— А-а-а-а! Су-у-ука! Нога-а-а!

Тело, лишённое опоры, мешком рухнуло на асфальт. Он катался по земле, хватаясь за покалеченную конечность, и выл, захлёбываясь слюной и матом. Я не стоял ни одной лишней секунды и не испытывал ни жалости, ни торжества. Просто констатация факта: ответки не будет, погони тоже, долг оплачен.

Я сразу развернулся и пошёл прочь.

Не бежал. Бегущий человек привлекает внимание. Идущий уверенным шагом — растворяется в толпе. Хотя толпы уже не было. Улица была пуста, лишь редкие окна наливались жёлтым светом, да где-то вдалеке шумел трамвай. Вой за спиной затих. Думаю, он потерял сознание от болевого шока.

Сердце билось ровно, чуть чаще обычного, но без паники. Адреналин, впрыснутый в кровь, не затуманивал разум, а, наоборот, делал мир чётким. Я видел каждую трещину на асфальте. Воздух казался густым и вкусным, напоенным ароматами остывающей земли и прелых листьев. Насилие — это зачастую неправильно. Но в этот момент — чертовски честное.

Я свернул в первый же проходной двор, меняя маршрут. Вывернул ветровку наизнанку и надел её так. В этом свете никто не различит, что я иду в ветровке с подкладкой наружу, зато цвет её из светлого теперь тёмный. Нельзя идти к общежитию прямой дорогой. Мало ли, вдруг кто-то видел из окна? Вдруг патруль где-то рядом? Петляя между гаражами и пятиэтажками, я успокаивал дыхание.

Сумерки дворов были мне на руку. Здесь, в 1981-м, освещение было не чета нынешнему… то есть, будущему. Жёлтые, тусклые пятна фонарей в нашем районе выхватывали из мрака лишь небольшие островки, оставляя остальное пространство во власти теней. Я был сейчас одной из этих теней.

Впереди замаячил светящийся куб киоска. Надпись «Табак» едва читалась в сумерках, но окошко гостеприимно светилось. Я неожиданно для самого себя подошёл к киоску. Зачем? Я ведь бросил. Или нет? Но сейчас, после короткой вспышки насилия, организм потребовал снять стресс привычным образом.

В окошке дремала продавщица — женщина неопределённого возраста в хлопчатобумажном платке, наброшенном на плечи поверх халата.

— Добрый вечер, — произнёс я спокойно.

Женщина вздрогнула и открыла глаза.

— Добрый, — проворчала она беззлобно, поправляя платок. — Чего вам?

— Пачку «Космоса», пожалуйста. Твёрдого.

— Семьдесят копеек, — она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Мелочь есть? А то с рубля сдачи не наберу, все выгребли к вечеру.

Я пошарил в кармане, нащупывая монеты. Пальцы коснулись холодного металла.

— Найдём, — я высыпал несколько пятнадцати- и двадцатикопеечных монет на блюдце перед окошком. — Вот, ровно.

Она пересчитала монеты, сгребла их в выдвижной ящик под прилавком и протянула мне синюю пачку с золотой ракетой.

— Держи. Кури на здоровье, — она хмыкнула своей же шутке. — Хотя какое там здоровье с этим дымом…

— И то верно, — согласился я, пряча пачку в карман куртки. — Спасибо.

— Иди уж, — махнула она рукой, отвернулась от меня и завозилась в своём киоске.

Я отошёл, сжимая в руке твёрдый картон пачки. Гладкая, угловатая, она приятно холодила ладонь. Желание закурить накатило волной, острой и требовательной. Просто сорвать целлофан, щёлкнуть фольгой, достать сигарету, чиркнуть спичкой… Вдохнуть этот горький дым, почувствовать, как он наполняет лёгкие, как слегка кружится голова.

Но я не стал этого делать.

Ловушка. Психологическая ловушка прошлого. Если я начну курить опять, я уже не остановлюсь так просто. И мои сосуды, о которых твердили врачи в Самаре-25, снова окажутся под ударом. А уровень медицины Куйбышева-81 был… не тем. И я уже был не совсем тем. Тогда я сунул пачку поглубже в карман. Пусть лежит. Как трофей. Или как напоминание о том, что я могу контролировать свои желания. Или не могу. В общем, посмотрим, кто кого.

До общежития я добрался минут через двадцать, сделав солидный крюк. На улице, оглянувшись, не видит ли кто, вернул ветровке первозданный вид. На проходной сегодня сидел сам Михаил Иванович, выглядящий частью инвентаря этого здания, как турникет или доска объявлений.

— О, Костя! — приветствовал он меня, откладывая очки в роговой оправе. — Нагулялся?

— Да разве это прогулка? — усмехнулся я, подходя к окошку вахты. — Экзамен же на носу, голова пухнет. Постоял на улице, воздухом подышал перед сном. Кстати, а газетки свежие есть? Почитать перед сном.

— Ученье — свет, а неучёных — тьма, — философски заметил вахтер, копаясь в тумбочке. — Есть сегодняшние, да. Не дал растащить, всё сохранил. «Правда», «Известия», «Труд». Тебе какую?

— Да давай все, что не жалко. Про борьбу с империалистами почитаю, быстрее вырублюсь.

— Это верно, — хохотнул Иваныч, протягивая мне сложенные газеты. — Опять их злобные происки вылезли наружу. Самое то вместо снотворного.

— Спасибо, выручил. Спокойной вахты.

Войдя в свою комнату, я первым делом запер дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце сложного предложения. Я бросил газеты на стол, рядом с учебниками по электротехнике. Стянул ветровку, чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать мышцы.

Пачка «Космоса» легла на подоконник. Синяя, красивая. Символ эпохи. Я смотрел на неё пару секунд, потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на меня смотрел мужчина в расцвете сил. Без морщин, без седины, с крепкими плечами. Но глаза… Глаза остались теми же. Глаза человека, который прожил шестьдесят лет и видел то, что этому молодому отражению ещё только предстояло бы увидеть, если бы не этот чёртов портал.

Я сел на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, и развернул «Правду». Крупные заголовки кричали о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о борьбе за мир во всём мире. Буквы плясали перед глазами, но смысл едва доходил до сознания.

«…Труженики Нечернозёмной полосы рапортуют о досрочном выполнении обязательств…»

Перед мысленным взором снова встала картина: перекошенное лицо бандита, хруст кости, его падение, вой. Правильно ли я поступил? С точки зрения закона — это тяжкие телесные. Ничего хорошего, если поймают.

Но он уже наносил мне тяжкие телесные. Покалечил меня. Чуть не убил. Ограбил. И я теперь был уверен, что моё выживание летом было заслугой энергии порталов, а не его недоработкой. Он почти убил меня тогда, а сейчас я просто вернул долг, да и то неполной мерой. Но ему хватит, я уверен. Бегать за жертвами ему больше не придётся.