Обратно ехал молча, глядя, как закатное солнце красит в золото высотки Самары. Решение принято. Я возвращаюсь. Не потому, что мне здесь плохо, а потому, что там остались незавершённые дела. И с прежней стратегией не менять историю глобально — куда мне, — а сделать жизнь конкретных людей чуть светлее.

Дома я действовал спокойно. Уложиться. В душ — смыть с себя этот мир. Одеться в то, в чём пришёл. В отдельную вещевую сумку собрал одежду по сезону, что попроще: осеннюю куртку с подкладкой, термобельё, носки-трусы, футболки, пару чёрных вьетнамских джинсов, пару шариковых дезодорантов. Осмотрел себя. Контраст был разительным. В ростовом зеркале прихожей на меня смотрел скромный советский трудяга.

Проверил карманы. Справка, деньги (остаток советских рублей, семьсот тридцать вышло). Мультитулы, клеммники, флаконы с духами, прочие инструменты, кофе, фонарик — всё нашло своё место в рюкзаке.

На часах было 23:45. Время поджимало.

Я выключил свет, вышел из квартиры и вынес сумку с рюкзаком к лифтам. Потом закрыл дверь квартиры, убрал ключ в щиток, на старое место. Вышел к лифтам, повторил историю с ключом теперь уже от тамбура. Снёс вещи на лестничную клетку. В подъезде было тихо, только где-то на верхних этажах подлаивала мелкая собака. Я надел рюкзак, взял в руки сумку и спустился в лифте на первый этаж. Вот и моё заветное окно, в котором столько раз доводилось открывать портал. Сердце колотилось где-то в горле. А вдруг не сработает? Вдруг «волна» изменений закрыла проход?

Я посмотрел на стекло. В нём отражалась лампочка подъезда и моё напряжённое лицо.

Положил руку на раму. Закрыл глаза. Сосредоточился на ощущении вибрации, того странного электрического зуда, который предшествовал открытию портала. Вспомнил запахи Куйбышева, цвет стен в подъезде 81-го, скрип пружины его тяжёлой двери.

— Давай, — прошептал я. — Пора. Меня люди ждут.

Под пальцами стекло стало тёплым. Воздух вокруг загустел, по ушам ударило беззвучной волной. Я открыл глаза. Стекло пошло рябью, как вода от брошенного камня. Сквозь мутную пелену проступали очертания совсем другого двора: неяркий фонарь, подстанция, лавочка у подъезда, выбивалка для ковров.

Окно открылось.

Но проём был каким-то нестабильным. Края его дрожали, светясь тусклым фиолетовым светом. Похоже, энергии не хватало. Я чувствовал это физически — как просадку напряжения в сети, когда сосед включает сварочный аппарат. «Это, наверное, мой груз, — подумал я отрешённо. — Хватит ли сил протащить себя и столько вещей из другой реальности?» Казалось, каждый грамм материи из будущего сопротивлялся.

Таймер в голове тикал. Три минуты на проход, но это в обычном состоянии, когда переходил налегке. А сколько портал протянет сейчас? Не спалить бы его!

Я глубоко вдохнул, уловил момент, когда яркость свечения набрала максимум, швырнул сквозь плёнку портала сумку и снятый рюкзак. Плеснуло фиолетовой волной, вещи исчезли за барьером. Пора бы и самому.

Я протянул ладони вперёд, и золотистая плёнка обволокла руки.

Экспресс «Самара — Куйбышев» отправился.

Вместо плавного перехода меня сначала тряхнуло так, словно я схватился за фазу.

В ушах зазвенело, а пространство вокруг сгустилось, став вязким, как гудрон. Меня тащило не туда. Я чувствовал это каким-то новым чувством, которое, кажется, отвечало за управление порталом. Сопротивление среды нарастало. «Зря я столько вещей потащил с собой, — мелькнуло понимание. — Здесь себя бы протащить, и так еле-еле портал открыл. Да и странный он какой-то был, выдохшийся, как постоявшая бутылка лимонада. Как же это я так…»

Рывок.

Меня выплюнуло обратно в тамбур. Я упал на одно колено, судорожно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Переход точно состоялся, потому что запах стал другим. Я дышал не воздухом Самары-2025. Но и не воздухом Куйбышева-1981. Воняло. Резкий, бьющий в нос запах кошачьей мочи, и немытого пола или гниющего половика. Быстрый взгляд в поисках вещей. Вот они, рядом, на этом вонючем полу. Я поднял голову, уже понимая, что не увижу знакомых синих стен своего подъезда на Ташкентской.

Стены были исписаны чёрным маркером и баллончиками. «Цой жив», «Ельцина на рельсы!», какие-то кривые свастики. Штукатурка в тамбуре местами осыпалась, обнажая дранку, словно гнилые зубы. Под ногами валялись окурки, пустая пачка из-под сигарет Magna, какие-то мелкие стеклянные осколки и клочки грязной ваты.

А на стенде для объявлений у почтовых ящиков висело месиво пёстрых бумажек.

«Куплю ваучеры. Дорого». «Лечу алкоголизм по фотографии. Маг Юрий Лонго». «Концерт группы Кар-Мэн».

Господи. Девяносто второй или девяносто третий. Самое дно. Лихие девяностые, будь они неладны. Тому, кто называет их «святыми» я бы плюнул в лицо.

Я замер, чувствуя, как холодный пот течёт по спине. Портал сбойнул. Меня занесло в ту самую эпоху, которую я проклинал. В то время, когда моя жизнь пошла под откос, когда развалилась страна, а мы выживали, торгуя на рынках и спиваясь от безысходности. Это был не мой восемьдесят первый. Это была яма, из которой я выбирался десятилетие.

Плёнка портала за спиной ещё светилась, но свет этот был тусклым, болезненно-серым, и он быстро затухал. Проход закрывался.

Я не останусь в этом кошмаре. Ну уж нет!

Я упёрся ногами в заплёванный пол. Почувствовал, как вздулись вены на висках. Схватил рюкзак и сумку. Мысль бросить их и прыгать одному почему-то даже не пришла мне в голову. Пусть рюкзак и сумка с вещами тянули назад, оставлять их здесь я не собирался. Не отдам этой разрухе ничего, пусть эпоха девяностых и пытается отобрать у меня всё нажитое, как уличные гопники. Я зарычал сквозь зубы, напрягая каждую «умственную мышцу», я почувствовал их, эти мышцы. Память о том, каково это — жить здесь, придала мне сил. Я не вернусь сюда. Только не снова.

Сделав невероятное усилие, я рванул назад, в затухающее бледно-серое марево портала. Это было похоже на то, как вытягиваешь кабель из забитой грязью трубы — сантиметр за сантиметром, сдирая кожу с ладоней.

Вспышка.

Мир кувырнулся. Исчез запах мочи, исчезли надписи про Цоя и Ельцина. Меня ударило о бетонный пол, но этот бетон был чистым. Тишина. Благословенная, ватная тишина спящего советского подъезда. Я лежал на боку, прижимая к себе сумку, и слушал, как бешено колотится сердце, отдаваясь ударами в горле. Раз, два, три… Живой.

Подняв глаза, я увидел аккуратно выкрашенную синей краской панель и батарею, покрашенную в тот же цвет. Никаких шприцев. Никаких «куплю золото». Только чистый пол и запах жареной картошки, пробивающийся из-под чьей-то двери. Восемьдесят первый. Дома.

Минуту я просто лежал, позволяя адреналину схлынуть. Всё тело дрожало мелкой дрожью — то ли от перенапряжения, то ли от осознания того, как близко я был к провалу. Энергия перехода выпила меня досуха. Я чувствовал себя разряженным аккумулятором, который забыли снять с машины зимой. Но расслабляться было нельзя. Я находился в чужом подъезде, с полными сумками странных вещей, посреди ночи.

С трудом поднявшись, я закинул рюкзак на плечо. Лямка врезалась в мышцу, но эта боль даже радовала — она была настоящей. Подхватил сумку. Тяжёлая, зараза. Ничего, своя ноша не тянет. В этот момент я понял ощущения челноков, таскавших свои неподъёмные сумки системы «мечта оккупанта» по рынкам и троллейбусам девяностых и нулевых.

Выйдя из подъезда, я вдохнул прохладный ночной воздух. Небо было чистым, звёздным — в будущем такое увидишь редко из-за засветки. Район спал. Редкие фонари отбрасывали жёлтые круги света на асфальт, в кустах стрекотали кузнечики. Идиллию нарушал только мой собственный вид — взъерошенный мужик с баулами, крадущийся ночью.

Дорога до широкой Демократической улицы заняла минут десять, которые показались мне вечностью. Ноги гудели, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. Но я шёл, упрямо переставляя ступни, гонимый одной мыслью: добраться до койки.