И они двинулись к входу, к его массивной двери с широкой стеклянной вставкой, где уже маячила фигура вохровца.

Звяканье механизма турникета, когда группа прошла через вертушку, прозвучало неожиданно громко.

На одной из стен небольшого холла располагались неизбежные стенды — портреты членов Политбюро, плакаты с агитацией трудовой дисциплины и техники безопасности, графики социалистического соревнования. Коридоры второго этажа, где располагался нужный им кабинет, были пусты и освещены тусклыми люминесцентными лампами, включёнными через одну. Слышно было, как в глубине коридора зудит неисправный дроссель одной из них. Лампа подмаргивала.

На нужной им двери значился номер 217. Ни фамилии, ни названия отдела. Фотограф окатил фотовспышкой дверь, опечатанную пластилиновой печатью. Морозов вытянул нитку, разрезая рельеф оттиска, вставил ключ в замок, провернул. Дверь открылась.

Внутри показалось тесновато, метров двенадцать. Окно выходило во внутренний двор. Письменный стол с обычными стаканчиками для ручек и карандашей, точилка. Металлический шкаф для документов, опечатан. Чертёжная доска в левом углу, рядом стоят несколько рулонов ватмана. Широкая книжная полка, заставленная литературой. Справа — небольшие портреты Брежнева и Можайского. На другой стене висел календарь с видами Ленинграда и план эвакуации при пожаре.

Морозов первым шагнул внутрь, окидывая помещение взглядом.

— Начинаем. Барсуков, стол и бумаги. Леонидов, общая фотофиксация, затем съёмка. Завьялов, на тебе шкаф. Держите ключи. Я — полки и личные вещи. Всё, что не имеет прямого отношения к к служебной деятельности, — на особый учёт. Конспекты, личные записи, сторонние предметы.

Группа пришла в движение. Леонидов начал с обзорных снимков кабинета, затвор «Практики» лязгал с размеренными интервалами поочерёдно из каждого угла комнаты. Оперативники двинулись к назначенным им секторам и начали работу. Они выдвигали ящики, привычно выкладывая содержимое на расстеленный на полу полиэтилен. Офицер Первого отдела скучал у входа в кабинет на стуле, взятом из помещения по соседству. Он сидел тихо, ничего не комментируя и вообще никак не вмешиваясь в работу коллег.

Прошло двадцать минут.

— Стихи? — вдруг подал голос Барсуков, разглядывая вынутый из нижнего ящика листок. — Гляньте, товарищ капитан. «Душа стремится ввысь…» и всё в таком духе.

В руках капитана оказался сложенный вдвое листок. Это была аккуратно извлечённая из школьной тетради страница. Стихи.

Морозов впитал строчки, приподнял листок, прогладывая на свет. Наклонил, посмотрел под углом. Перевернул. Вернул Барсукову.

— Не наше. Но ты зафиксируй, конечно.

Щёлкнул затвор фотоаппарата.

Морозов отвернулся. Поэзия не была уликой, лишь штрихом к портрету. Возможно, признаком душевного разлада. Но не измены.

Прошло ещё почти полчаса, прежде чем группа закончила работу.

Ничего.

— Мы закончили, товарищ капитан, — подвёл итог Барсуков.

— Проверьте, всё ли на месте, и сворачиваемся.

Капитан вышел в коридор, закурил. Отметил краем глаза знакомые силуэты микроавтобуса и «Волги» у входа. Он курил, пока его ребята не вышли из кабинета.

— Всё? — спокойно спросил особист. — Могу опечатывать?

— Да, — ответил Морозов, — опечатывайте. Спасибо.

— Спасибо за помощь, товарищ подполковник, — сказал Николай, выкладывая на стол Громова кольцо с ключами и опись. — Ничего компрометирующего мы не обнаружили.

— Даже не знаю, радоваться мне этому, или нет, — Громов простучал пальцами по столу что-то замысловатое. — Так бывает. Что же, не нашли здесь — поищите где-то ещё.

Морозов мысленно усмехнулся. Он уже начал вставать, собираясь попрощаться, но Громов махнул рукой, останавливая его движение.

— Капитан, есть ещё один момент. Вы запрашивали информацию насчёт портфеля.

Пальцы Морозова, уже протянувшиеся к столешнице, замерли.

— Да. Кожаный, тёмно-коричневый, с двумя замками. Эскиз мы предоставляли.

— Мы провели некоторые мероприятия, и по их итогам могу сказать, что никто не припоминает, чтобы у Егорова был такой портфель. Вообще, он носит старый дипломат из кожзама, серый, потрёпанный. Уже лет пять, не меньше. Ваше описание — дорогая вещь, импортная, возможно. У Егорова такого портфеля не замечено.

— Спасибо, товарищ подполковник, — кивнул капитан. — Это интересная для нас деталь.

На улице было прохладно. «Волга» ждала, мотор уже работал на холостых. Морозов на этот раз сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Что-то не сходилось. Либо Егоров гений конспирации, либо они ищут не там. Но фоторобот… совпадение? Возможно, но маловероятно.

— В Управление? — спросил водитель.

— Да. В Управление.

Машина тронулась. Морозов достал блокнот, начал формулировать тезисы доклада Еленину. Результаты обыска — отрицательные. Информация о портфеле — новая зацепка, но скорее уводящая в сторону. Сроки поджимали. Оставалась дача. Обыск на дачном участке в товариществе «Авиатор» был запланирован на завтра, после отъезда семьи Егоровых.

Если и там ничего не найдут, «Зенит» останется без движения. Очень плохо. Еленин не простит. Такие вещи не прощают вообще нигде, но «не простить» можно очень по-разному: можно испортить служебную характеристику, можно не пускать в отпуск летом, можно не поручать серьёзных дел, а то и вообще перевести в Пятый отдел на борьбу с «идеологическими диверсиями». Перевоспитывать диссидентов. Губы капитана на секунду сжались, он захлопнул блокнот и посмотрел в окно на улицы Куйбышева.

Пальцы с силой стиснули авторучку. Придётся копать глубже. Возможно, ещё раз допросить этого вора, Сивцова, он что-то мог недосказать, или свидетельницы из кафе, где обокрали Егорова, ошиблись, и это был не Егоров, а кто-то другой.

Стоп! Это чушь, бумаги в помойке были, фоторобот принадлежит сотруднику завода, отставить панику! Похоже, просто какого-то кусочка пока не хватает. Да.

Так что — спокойно, капитан!

Да, система требовала результата. И он его найдёт, обязательно. В конце концов, откуда-то взялся этот портфель, и кому-то должны были передать как минимум отснятую кассету из фотоаппарата. Скорее всего — именно её.

Капитан покрутил ручку в пальцах и вернулся к блокноту: углубить проверку круга общения Егорова, запросить данные об их возможных связях за границей, проанализировать траты семьи.

«Волга» подпрыгнула на трамвайных путях, и ручка изобразила в блокноте какую-то уродливую галку. Морозов вздохнул и закрыл колпачок ручки.

Очередное рабочее воскресенье.

Понедельник в Куйбышеве начался так, будто на подстанции пустили по городу все триста восемьдесят. За окном общаги взревел мотор мусоровоза, лязгнули трамвайные пути. Глаза открылись за пять минут до звонка. Ладони зудели — то ли от предвкушения, то ли просто требовали привычной тяжести инструмента. Сегодня был великий день, в моём времени этот документ превратился в формальность, которую извлекаешь на свет раз в год: купить сим-карту, оформить кредит. Здесь же, в восемьдесят первом, без этой красной корочки ты подозрительный элемент, а с бумажкой — советский гражданин.

Ладно, поехали, дела сами себя не сделают.

Я умылся ледяной водой над треснувшей раковиной. Потёр лицо. Кожа упругая, щетина жёсткая: побриться нужно будет завтра перед экзаменом. Мышцы больше не ныли по утрам, спина не скрипела — побочный эффект переноса, к которому я никак не мог привыкнуть. В зеркале отражался крепкий пятидесятилетний мужик, хотя памяти и опыта в этой голове было на десяток лет больше. Затем быстрый завтрак из яичницы с колбасой и какао. Проверив содержимое сумки, я убедился, что подарок на месте, и вышел в прохладное утро.

Утро я провёл в новостройке Удаловых. Работа была уже непыльная, но привычная, из тех, что позволяют рукам делать своё дело, не вмешиваясь в мысли. Кабель ложился в готовые штрабы ровно, медный провод не капризничал, как было бы с жёстким алюминиевым. Я чувствовал кончиками пальцев шершавость бетона. Тишина пустой квартиры раздражала. Мозг по привычке требовал рока в наушниках, но здесь и радиоточка на кухне была бы в радость.