Чёрт бы побрал эти типовые планировки.

Я хлебнул обжигающий эспрессо и принялся за работу. Пальцы летали по клавиатуре, выстраивая линии будущих трасс. В восемьдесят первом я бы сидел с линейкой и карандашом полночи, чертыхаясь и стирая ластиком ошибки, а здесь умная машина сама считала метраж кабеля, количество подрозетников и даже предполагаемую нагрузку на фазу. Я расставил мебель на виртуальном плане так, как это любят делать начальники: монументально и с размахом. Телевизор — сюда, диван — напротив, розетки — скрытого монтажа, чтобы ни один провод не портил эстетику социалистического быта. Главное — правильно рассчитать сечение. Но программа справится, ей только дай вводные, а уж рассчитывать она умеет. И медь, только медь. Никакого алюминия, как же он мне надоел в Куйбышеве! Хрупкий, недолговечный материал, на который нельзя положиться и с которым неудобно работать.

— Так, Николай Петрович, — пробормотал я, глядя на экран, где вырисовывалась идеальная схема щитка. — Вводный автомат на двадцать пять ампер, отдельный на мокрую зону, отдельные линии на кухню и кондиционер… которого у тебя нет, но будет. Будет, никуда ты не денешься.

Принтер, стоявший в углу комнаты, ожил и выплюнул стопку тёплых листов. Я с удовольствием перебрал их: чёткие линии, понятные условные обозначения, спецификация материалов, отформатированная аккуратной табличкой. Это был не просто план работ — это был документ, подтверждающий, что со мной лучше не спорить. В мире, где документы печатают на пишущих машинках через копирку, лазерная печать выглядит как послание от инопланетян. Или как высший знак качества. Я аккуратно сложил листы в папку. Теперь самое сложное — объяснить Удалову, где я взял такой кабель и почему смету нельзя урезать ни на рубль. Но это проблемы завтрашнего дня.

Сейчас меня ждала задача поважнее.

Быстрый душ смыл с меня усталость и строительную пыль новостройки Удалова. Я переоделся в чистое: джинсы, свежая рубашка, лёгкая ветровка. Одежду из Куйбышева вытряхнул, сунул в сумку. Из зеркала прихожей на меня смотрел подтянутый мужик, у которого, несмотря на седину, глаза горели каким-то шальным, мальчишеским огнём. Влюблённость, что ли? Тьфу ты, старый дурак. Просто хочется сделать человеку приятное. Тамара заслужила. Она там, в своём времени, тащит на себе столовую, дачу, одиночество, а я свалился ей на голову — хмурый электрик. Надо соответствовать.

До молла «Эль Рио» я дошёл пешком, наслаждаясь возможностью просто идти по ровному тротуару, не опасаясь вступить в лужу или споткнуться о разбитый асфальт. Вечерняя Самара сияла витринами, манила скидками и обещаниями сладкой жизни. Я нырнул в прохладное нутро молла, лавируя между стайками подростков. Цветочный бутик был на первом этаже, сразу за фонтаном. Здесь пахло влажной землёй, срезанными стеблями и деньгами.

— Добрый вечер, — молоденькая флористка оторвалась от телефона. — Вам букет по какому поводу?

— Для свидания, которое может и не состояться, если я опоздаю, — усмехнулся я, разглядывая витрину холодильника. — Мне нужны розы.

— Есть «Американская красавица», — девушка оживилась. — Это классика. Длинный стебель, крупный бутон, стоят долго. Смотрите, как они вам?

Цветы мне понравились.

— Пятнадцать сделайте, — твёрдо сказал я. — И упакуйте так, чтобы они пережили… скажем так, длительную транспортировку в не самых благоприятных условиях. Жёсткий каркас, крафт-бумага, никакого целлофана.

Пока она колдовала над цветами, я метнулся в соседний отдел. Большая коробка конфет Merci. Банально? Возможно. Но в восемьдесят первом году такой набор шоколада — это не просто сладость, это валюта, это произведение искусства, это вкус недоступной заграничной жизни. Я расплатился картой, чувствуя, как тает мой миллионный баланс, но ничуть об этом не жалея. Деньги — это просто цифры на сервере, а улыбка Тамары, когда она увидит эти розы… это, братцы, бесценно.

Теперь самое сложное: уйти.

Я забрал тяжёлый, роскошный букет, прижимая его к груди, как младенца. Люди в торговом центре косились на меня: седой мужик с чем-то подозрительно похожим на букет, пёр куда-то с целеустремлённостью локомотива. Выходить через главные двери было нельзя — слишком много камер, слишком много глаз. Да и на той стороне нужна интимность, так сказать. Мне нужно было место тихое, глухое, где пространство имеет тонкие стенки. Я знал такой закуток: служебный коридор возле кинотеатра, ведущий к запасному пожарному выходу. Там редко кто ходит, а дверь — массивная, железная, с небольшим окошком — идеально подходила для моих целей.

— Эй, мужчина, туда нельзя! — крикнул охранник, скучавший у эскалатора, заметив мой манёвр.

— Я только гляну, не забыл ли там зонт! — соврал я на ходу, ускоряя шаг.

И нырнул в коридор, пахнущий бетоном и дезинфекцией. Дверь пожарного выхода была прямо передо мной. На ней горела зелёная табличка «Выход», и ирония этой надписи заставила меня криво ухмыльнуться. Выход, да. Только не на улицу, а в другую эпоху. Я прислонился плечом к холодному металлу, перехватил букет поудобнее, чтобы не сломать стебли при переходе, и коснулся рукой стекла в маленьком окошке двери. Стекло отозвалось знакомой вибрацией.

Три минуты. Время пошло.

За дверью должен быть Куйбышев. Тогда здесь, кажется, был пустырь или гаражный массив. Неважно. Главное — не влететь в кирпичную стену. Я сосредоточился, вызывая в памяти образ Куйбышева: запах осени, дым от сжигаемой листвы, тусклый свет уличных фонарей. Мир вокруг качнулся, коридор с евроремонтом поплыл, растворяясь в фиолетовом мареве портала. Я сделал шаг вперёд, толкая тяжёлую дверь, которая вдруг стала податливой, как мыльная плёнка.

Прыжок.

Только что мои ноздри щекотал рафинированный аромат дорогого парфюма и свежемолотого кофе из молла двадцать первого века, а теперь в нос ударил густой, сырой дух осени, прелой листвы и машинного масла. Как и рассчитывал, я шагнул из стерильного коридора торгового центра прямо в сумерки гаражного кооператива образца одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года, на широкую площадку в дальнем его конце, где отцы иногда давали своим сыновьям навыки парковки, трогания с места и осторожного руления. Гаражный кооператив в Советском Союзе — это не просто место стоянки автомобилей. Это отдельная цивилизация, клуб по интересам и территория абсолютной свободы мужского человека.

Темнота, но не абсолютная. Полвосьмого, до ночи ещё далеко.

Под ногами вместо гладкого керамогранита или асфальта ожидаемо хрустнул гравий. Я машинально прижал к груди свёрток с розами, стараясь не помять. Глаза привыкали к сумраку долго, неохотно выхватывая из темноты крупные и светлые детали окружения. Вокруг громоздились железные и кирпичные коробки гаражей. Ворота красили кто во что горазд, а вернее — кто какую краску смог купить: от грязно-зелёного до ржаво-коричневого. Где-то вдалеке брехала собака, отрабатывая свой хлеб, а над головой в прорехах между тучами уже проглядывали первые звёзды, тусклые и безучастные.

— Ну, с прибытием, — прошептал я себе под нос, переключаясь на Куйбышев.

Нужно было выбираться. Этот лабиринт я помнил смутно — в моём времени здесь уже лет тридцать стоял тот самый торговый центр, из которого я только что вышел сорок четыре года тому вперёд. Я осторожно двинулся вперёд, стараясь не шуметь. Впереди, метрах в пятидесяти, появился отблеск фар, какая-то машина пробиралась к своему гаражу. Я инстинктивно шагнул в тень, почти прижимаясь спиной к холодным воротам какого-то бокса. Свет выхватил из темноты выщербленный асфальт проезда и замер. В проезд, по которому я шёл, машина не свернула, не доехала. Остановилась по соседству у ряда кирпичных капитальных гаражей.

Элита кооператива, значит.

Я осторожно выглянул. Это была «пятёрка». ВАЗ-2105. В 1981 году такая машина ещё была редкостью, эта модель только-только пошла в серию. Машина, похоже, была голубого цвета, редкий ещё колер. В свете фар кружилась мошкара, создавая иллюзию живого тумана.