Дверь водителя открылась, и наружу выбрался высокий, плечистый мужчина в кожаной куртке. Закрывая свою дверцу, хлопнул ей с тем характерным жигулёвским звоном, который ни с чем не спутаешь. Кожанка в восемьдесят первом — это тоже определённый маркер. Либо торговля, либо органы, либо совсем не те, с кем хочешь встретиться в такое время в таком месте. Следом из пассажирской двери вышел второй — пониже, коренастый, в обычном тёмном плаще и кепке.

Я замер, превратившись в слух.

— … ворота открывай, чего возишься, — голос высокого был глухим.

— Замок заедает, Толя, говорил же, что смазать надо, — отозвался второй, суетливо гремя ключами.

Лицо было мне незнакомо, по крайней мере, в этой жизни я с ним водку не пил и в разведку не ходил. Но что-то в осанке этого человека, в том, как он стоял, засунув руки в карманы и лениво оглядывая окрестности, заставило меня напрячься. Высокий повернулся профилем к фонарю, доставая сигареты. Чиркнула спичка, озарив на мгновение резкие черты лица и глубокие складки у рта.

Меня пробрал озноб.

Я не знал этого человека. Не припоминал даже, где мы могли пересекаться. Память молчала, но интуиция, этот старый, битый жизнью пёс, живущий в подкорке, вдруг вздыбила шерсть на загривке и зарычала. Но я его точно когда-то видел. Или кого-то очень похожего. И был уверен, что встреча с ним ничего хорошего сейчас не принесёт.

— Давай уже резче, Серый, — процедил высокий, выпуская струю дыма.

— Сейчас, сейчас… Вот, пошла! — радостно воскликнул второй, со скрипом по очереди распахивая створки ворот. Он сел на водительское место и загнал машину в гараж, пока высокий курил снаружи, изредка сплёвывая. Наконец двигатель заглушили.

— Номера скручивай, — буркнул тот, что в кожаной куртке. — И в тайник спрячь. Завтра другие повесим.

— Да зачем, Толян⁈ — огрызнулся высокий. — Нас сегодня только свои на этой тачке видели!

— Свои дома сидят, телевизор смотрят. Делай, что сказано.

Номера. Я скользнул взглядом по заднему бамперу «пятёрки», пока ворота ещё не закрылись. Жёлтый свет гаражной лампы был тусклым и светил не с той стороны, фонарь с улицы помогал ему не особо, но белые цифры на чёрном фоне я разглядел. «45−18 КШ…», последняя буква заляпана грязью. Но серия наша, куйбышевская. Номер запомнить легко: год Победы + совершеннолетие, такая вот русская мнемоника.

Я дождался, пока створки гаражных ворот со скрипом сомкнутся, лязгнет засов и щёлкнет навесной замок. Мужчины, о чём-то тихо переговариваясь, двинулись к выходу из кооператива. Я выждал пару минут и тоже пошёл к выходу, мысленно прокладывая маршрут. Проходя мимо их гаража, я бросил на него короткий взгляд. Номер гаража — 314. Запомним.

Выбравшись на улицу, я вдохнул полной грудью. Меня понемногу отпускало. Фонари отбрасывали жёлтые пятна на проезжую часть и тротуар, люди спешили домой. Я поднял руку, голосуя. В двадцать пятом году я бы просто ткнул пальцем в экран смартфона, но здесь приходилось полагаться на удачу и наличие свободных «бомбил».

Зелёный огонёк такси вынырнул из потока, как маяк надежды. «Волга» ГАЗ-24, королева дорог, мягко притормозила у бровки. Я открыл переднюю дверь, стараясь не задеть букетом о стойку.

— До Ульяновской подбросишь, шеф? — спросил я, заглядывая в салон. — До общежития УВД. Накину сверху.

Водитель, пожилой мужик с пышными усами «подковой», посмотрел на меня, потом на огромный, завёрнутый в крафт-бумагу букет и буркнул, — Садись!

Я сел, укладывая цветы на колени. Сумку с рабочей одеждой бросил в ноги. Мужик молча включил счётчик, и машина тронулась, плавно набирая ход. В салоне пахло, кажется, «Красной Москвой» — видимо, предыдущая пассажирка была дамой старой закалки. Радио тихо бормотало какую-то эстрадную мелодию. Я прислушался — Гнатюк пел про барабан. Тоже неплохо.

Куйбышев за окном был тёмным, сонным и каким-то уютно-домашним. Жёлтые квадраты окон в пятиэтажках, силуэты деревьев, редкие неоновые вывески: «Гастроном», «Сберегательная касса», «Атом служит миру», «Наш труд тебе, Отчизна», «Решения… воплотим в жизнь». Никакой другой рекламы, никаких билбордов. Глаз отдыхал. Я смотрел на этот город и думал о том, что через сорок лет он изменится до неузнаваемости, обрастёт высотками, задохнётся в пробках и во многом потеряет вот эту свою тихую, немного наивную душевность.

А потом я сам себя оборвал: мир движется вперёд. Общество меняется, меняется его мораль и цели отдельных людей. Так было и так будет, и нечего ныть. Перемены неизбежны в любом случае.

Но мы любим то время, когда были молодыми и сильными. И вот оно, это время, только я здесь не молодой и не сильный.

Подъехали к общежитию. Я расплатился, накинув сверху рубль «за скорость», и вывалился в прохладу ветерка с Волги.

В общежитие я проскользнул, сделав морду кирпичом и опустив упакованный букет так низко к полу, как мог, загораживая его от вахтера и укрывая за сумкой. В комнате было душно. Я приоткрыл форточку, быстро скинул сумку с робой в угол. Спрятал банковскую карточку в тумбочке. Потом подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик в неплохо сидящих на нём джинсах, в рубашке-поло и лёгкой ветровке Uniqlo, которая стоила бы здесь по нынешним дефицитным временам как бы не половину (а то и много больше!) моей советской зарплаты.

Но этого здесь никто не знает. А ветровку я застегну, когда буду выходить из общежития.

Выглядел я… незнакомо.

Слишком хорошо для простого работяги. Ухоженно. В Самаре это была обычная одежда для прогулки, а здесь — показатель достатка и связей. Но переодеваться я не стал. Пусть видит. «Женщины любят загадки, ну вот пусть Тамара и поразгадывает», — усмехнулся я.

Букет. Я не стал разворачивать крафт-бумагу, я помнил эти бутоны. Бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные. Аромат от них шёл такой… ммм! Что надо! Я захватил бумажный пакет с конфетами Merci.

Но на чай сегодня рассчитывать не стоит. Это СССР, здесь на первом свидании чай мужчине не предлагают.

Что же, пора. Ужин в столовой закончился.

Я вышел на улицу. Ветер немного усилился, гоняя по асфальту листья. Я встал дальше за углом общежития, чуть поодаль от входа, у дерева, так, чтобы видеть дорогу, по которой Тамара обычно уходила с работы. Да, я несколько раз видел её уход в окно. Да, приглядывался. И теперь даже понимаю почему. Стало почему-то вдруг жарко, и я немного расстегнул «молнию» на ветровке.

Мимо прошла увлечённая друг другом парочка, не обратив на меня внимания.

«Где же она? Уже девятый час!» — обеспокоенно подумал я, и тут мелькнул знакомый силуэт.

Появилась она неожиданно, словно вынырнула из густых сумерек. Лёгкая походка, чуть склонённая голова, цоканье каблучков по щербатому асфальту. Тамара. Она шла, не глядя по сторонам.

— Тамара Павловна! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но негромко.

Она вздрогнула и обернулась.

— Константин? — её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. — Вы зачем здесь?

В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем — непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».

Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.

— Да, это я. Жду, — ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. — Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.

— Я и сама прекрасно доберусь до дома, — отрезала она, поправляя сумочку на плече. — И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.

— Всё у меня в порядке с совестью, — сказал я, глядя ей в глаза. — Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.

Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.