— Поехали? — спросил я.

Она молча включила передачу, и машина, чуть дёрнувшись, выкатилась на грунтовку.

Обратный путь был пыткой тишиной. Мы ехали по дачному массиву, мимо одинаковых домиков, заборов из штакетника, мимо людей, идущих на речку с полотенцами на плечах. За окном ещё хорохорилась ранняя осень, а вот в салоне «Москвича» царила ледяная зима. Я смотрел на мелькающие посадки, на редкие встречные машины. «Жигули», «Волги», грузовики с синими кабинами.

Тамара вела машину спокойно. Я украдкой поглядывал на её профиль. Она была красива в своей обиде. Губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены, на щеках играет румянец. Злилась не столько на меня, сколько на себя — за то, что позволила себе размечтаться, раскрыться. Женская гордость в смеси с разочарованием — страшная сила. Иногда лучше под танк с гранатой прыгнуть, чем столкнуться с женщиной в таком настроении.

— Тома, — начал я, когда мы выехали на трассу и шум двигателя стал ровнее. — Про машину… У тебя карбюратор переливает немного. Свечи закидает скоро.

Она даже не повернула головы.

— Разберусь. У меня есть кому посмотреть.

Шпилька засчитана, грамотно. «У меня есть кому посмотреть». То есть, не ты один такой рукастый, Самарский. Ну а чего я хотел?

Я замолчал. Сам виноват. Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Мысли снова вернулись к порталу. Если я прав, то сегодня днём, когда вернусь в общагу, надо будет попробовать. Не уходить, нет. Просто приоткрыть створку. Проверить тягу. Если получится — значит, ключ найден. Рискованный, болезненный, но ключ. А если нет… Тогда я просто старый дурак, который получил 220 вольт в организм и потерял интересную женщину. А ведь женщина эта проявила к нему искренний интерес.

До города мы доехали быстро, машин было мало. Тамара свернула с трассы, пропетляла по улочкам и затормозила за квартал от нашего общежития, в тени развесистых тополей.

— Приехали, — сказала она, не глуша мотора.

Я взялся за ручку двери, но медлил выходить. Момент был паршивый. Уходить вот так, недоговорив, оставляя за спиной обиду и недосказанность, было неправильно. Но нужные слова не находились.

— Спасибо ещё раз, — сказал я, глядя на приборную панель.

— Пожалуйста, — она барабанила пальцами по рулю. — За ремонт спасибо. Всё отлично работает, я проверила. А с чердаком пока отложу.

— Работает? — вырвалось у меня.

Она резко повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то похожее на гнев, но тут же погасло, сменившись усталостью.

— Работает, Костя. Всё работает. У нас с тобой только поломалось, толком не начавшись.

Она вздохнула, полезла в сумочку, лежащую на заднем сиденье, достала блокнот и ручку. Быстро, размашисто написала что-то на листке, вырвала с треском и протянула мне.

— Вот, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Это мой домашний телефон. Если… если вдруг решишь, что перестал быть трусом. Или если просто захочешь поговорить, мало ли.

Я взял листок. Шесть цифр, написанных синей пастой, с характерным завитком на цифре «три». Бумага, казалось, была тёплой.

— Я не обещаю, Тома, — тихо сказал я. — Не знаю, что будет завтра.

— Никто не знает, — она пожала плечами. — Но нормальные люди надеются. Иди уже, Самарский. Иди с глаз моих.

Она отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Я сунул листок в нагрудный карман рубашки.

— Инструменты не забудь свои!

Я вышел, аккуратно захлопнул пассажирскую дверь. Молча открыл багажник, достал свои вещи, подошёл к водительскому окну.

— До свидания, Тамара. Береги себя.

— Иди, — повторила она не оборачиваясь.

Белый «Москвич» рыкнул мотором и, подняв облачко пыли, рванул с места, вливаясь в поток редких автомобилей. И я смотрел вслед, пока белая крыша не скрылась за поворотом.

Солнце сегодня было ласковым. Я перекинул ремень сумки через плечо и пошёл в сторону общежития. Лёгких путей никто тебе не обещал, Костя. Они не для электриков с подгоревшим контактом.

Белый «Москвич» растворился в редком потоке машин, оставив после себя неожиданную пустоту в моей груди, как будто какой-то кусочек меня уехал вместе с ним.

Я постоял на обочине ещё минуту, провожая взглядом удаляющийся транспорт, и машинально похлопал по нагрудному карману, где лежал листок с телефоном. Бумага шуршала, напоминая о том, путь назад еще существует, пусть и держится на честном слове. Солнце понемногу пригревало, день разгорался вовсю, обещая быть по-летнему жарким, несмотря на календарь. Пыль на ботинках, гудки машин, нарастающий гул просыпающегося города — я переключался, возвращался в Куйбышев.

Пора двигать домой.

Путь до общежития занял от силы минут десять, но за это время я успел еще раз перебрать в памяти весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Перебрать и дать себе мысленный подзатыльник. Рубашка начала липнуть к спине. Обычная тяжесть сумки с инструментом почему-то раздражала. Я шёл, пиная носком ботинка сухие каштаны, уже попадавшиеся на асфальте. В голове крутилась сцена на чердаке: вспышка, удар, запах озона и перепуганные глаза Тамары после. А ещё появилось ощущение заряженных внутренних аккумуляторов: в кончиках пальцев левой руки покалывало, но не от боли, а от странной вибрации, будто я сейчас был трансформатором под хорошей такой нагрузкой.

Не-не-не! Под удар током по своей воле я не полезу, даже для зарядки этих самых… аккумуляторов!

В курилке у крыльца было пусто. Воскресенье. В самом общежитии меня встретил обычный коктейль запахов: жареная картошка, застарелый табачный дым, и невесомый вездесущий запах хлорки. А ещё относительная тишина.

Вахтер лишь оторвал взгляд от газеты и кивнул. Молча кивнув ему в ответ, я поспешил в свою комнату.

Там было душновато. Солнце уже било прямо в окно, нагревая подоконник. Инструменты полетели в угол, рубашка в отсек шкафа, где собирались всю неделю вещи для стирки, а я двинул в душевую, прихватив мыло с полотенцем. После душа побрился, плеснул воды в лицо. Зеркало отразило усталого мужика с мокрыми волосами и жёсткими складками у рта.

Повалявшись немного на койке, я заставил себя посмотреть на будильник. Без пяти двенадцать. «Ну что, Костя, — сказал я себе мысленно. — Попытка, как известно, не пытка».

Время «П».

Я поднял ладонь, поднёс её к стеклу, не касаясь поверхности. Сантиметров пять. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вспомнить то ощущение перехода. Холод, вибрацию, чувство, будто тебя протаскивают через игольное ушко. Сначала ничего не происходило. И стоя, как дурак, с протянутой рукой, я почувствовал, как по виску ползёт капля пота.

Положил ладони на подоконник. Дерево было горячим.

Нужно проверить. Просто проверить, осталась ли тяга. Я закрыл глаза и сосредоточился на той точке в пространстве, где стекло перестаёт быть стеклом и становится мембраной. Ощущение, как будто пытаешься вспомнить хорошо знакомое слово. И стоило мне только подумать о своей квартире на Ташкентской, о пластиковых окнах, о шуме кондиционера, как пространство отозвалось мгновенно.

Звон.

Тонкий, на грани слышимости звон, от которого заныли зубы. И сразу закололо пальцы. Сначала слабо, как будто отлежал руку. Потом сильнее. Волоски на предплечье встали дыбом. Я резко открыл глаза. Стекло… плыло. Нет, оно не плавилось. Оно вибрировало, теряя прозрачность, становясь похожим на поверхность озера, в которое бросили камень. По краям рамы пробежала лёгкая, едва заметная золотистая рябь, искажая вид на улицу. Тополь за окном вдруг дёрнулся, смазался, и на мгновение, всего на долю секунды, сквозь зелёную листву проступило что-то серое, бетонное, угловатое. Очертания современной многоэтажки? Или мне показалось? Иная геометрия теней.

Получается!

Когда сердце бухнуло в груди так, что на секунду заболели глаза, я понял, что происходит: портал формировался быстрее, чем раньше. Никогда еще он не возникал так легко, вот просто бац! — и ток уже на линии. Меня тянуло туда, в 2025-й, как сквозняком в открытую форточку. Меня невесомо качнуло вперёд. Тяга. Возникла тяга, будто вентилятор за окном включили на всасывание. Портал пытался открыться, пытался сформировать проход. Я чувствовал этот зов — зов дома, зов моей Самары.