Транспорта не было. Автобусы уже давно спали в парках, троллейбусы тоже. Оставалась надежда на частника. Я вышел на обочину, поставил вещи на бордюр. Минуты три улица была пуста, потом показались фары. Ехала белая «копейка», уставшая, но ехала бодро.

Я замахал правой рукой голосуя.

Машина притормозила, скрипнув колодками. Стекло опустилось, и из салона пахнуло «Примой» и бензином.

— Куда тебе, батя? — спросил водитель, парень с пышными светлыми усами.

Я назвал адрес в квартале от своего общежития и спросил цену.

— Трёшка, — ответил парень, — и то потому, что мне по пути.

— Давай за два рубля, — предложил я. — Соглашаться без торга не хотелось. — Тем более, тебе по пути.

— Трёшка, — упрямо повторил водитель. — Ты ещё вон с сумками. Решай, или я поехал.

Я вздохнул для вида. Хорошо, что не пятёрку запросил с учётом вещей и ночного времени. — Три рубля — деньги серьёзные. Ну ладно, поехали. Договорились.

— Садись, отец, домчу как ветер! — обрадовался парень.

Я закинул вещи на заднее сиденье и плюхнулся вперёд. Сиденье было продавленным, пружина неприятно упёрлась в бедро, но мне ли жаловаться после пешего марш-броска?

— С вахты, что ли? — поинтересовался водитель, трогаясь с места. Машина зарычала, набирая скорость.

— Вроде того, — буркнул я, не желая вдаваться в подробности. — Родню проведывал, гостинцев набрал, вот, возвращаюсь.

— А, дело хорошее, — кивнул усатый. — А я вот с шабашки еду. Жена в декрете, денег негусто, сам понимаешь. На заводе план гоним, а премия то ли будет, то ли нет. Мастер наш — зверь, за каждый перекур душу вынимает.

Он болтал без умолку всю дорогу. Про завод, про тёщу, про то, что «Спартак» опять продул, и про то, как трудно достать запчасти на «Жигули». Я слушал его вполуха, поддакивая в нужных местах. Его болтовня действовала усыпляюще, возвращая меня в реальность этого времени. Простые заботы, понятная жизнь. Никаких дефолтов, никаких бандитских разборок. Но эпоха дефицита, да.

Мы подъехали. Я специально назвал адрес в отдалении от общаги, чтобы не светиться перед вахтёром или случайными жильцами. Электрик, ночью, в спецовке, на частнике, с сумками. Не хватало ещё объясняться потом.

— Бывай, отец! — весело крикнул водитель, пряча мою трёшку в нагрудный карман рубашки.

— Удачи, — ответил я, захлопывая дверцу.

Машина укатила, оставив меня в тишине спящего квартала. Я стоял в тени раскидистого тополя прислушиваясь. Общежитие спало, лишь в паре окон горел свет. Полпервого ночи. Моё окно было на первом этаже, почти у торца здания, частично скрытое кустами сирени. Я подкрался к стене, стараясь не шоркать подошвами по асфальту. Рюкзак тянул плечи, ручка сумки впивалась в ладонь. Обогнул угол, нырнул в спасительную тень кустов. Ветки задели лицо, но я даже не поморщился.

Вот оно, моё окно.

Стекло тускло поблёскивало в лунном свете. Вчера, уходя в пятницу, я провернул старый трюк, которому научился ещё в ПТУ. Шпингалеты советских окон — конструкция простая и надёжная, но имеющая свои нюансы. Я не стал закрывать верхний шпингалет, а в стаканчик нижнего вставил кусочек резины, чтобы тот не закрылся под собственной тяжестью. Прикрыл створки и изнутри прихватил их куском изоленты за раму. Снаружи выглядит закрытым, ветром не распахнёт, но если надавить в нужном месте…

Я поставил сумку на землю, огляделся. Никого.

Достал из кустов два припасённых кирпича, встал на них. Упёрся ладонями в раму, тихонько надавил. Древесина скрипнула, изолента поддалась, и створка податливо пошла внутрь. Есть контакт.

Теперь забросить вещи.

Я поднял рюкзак. Он не был слишком тяжёлым. В нём лежали те самые клеммники, мультитулы, фонарик и кофе, духи для Тамары. Хрупкое. С рюкзаком надо нежнее — в нём были вещи, которые здесь стоили дороже золота, потому что их просто не существовало. Я просунул рюкзак в щель, стараясь не задеть стекло застёжками, и аккуратно опустил его на пол комнаты. Глухой звук, когда тот упал набок, показался мне грохотом пушки в ночной тишине. Я замер. Вроде тихо.

Теперь сумка с одеждой. Я поднял её на уровень груди, мышцы заныли, напоминая об усталости. Не мальчик, весь день на ногах. Пропихнул в проём, перевалил через подоконник. Сумка мягко шлёпнулась на коврик.

Остался я сам.

Я ухватился за подоконник, подтянулся. Чёрт, как же тяжело. Тело вроде и помолодело, но усталость сказывалась. Я закинул правое колено на подоконник, чувствуя себя неуклюжим медведем, лезущим в теремок. Штанина зацепилась за что-то, я тихо и коротко матюкнулся и услышал голоса на улице.

Смех. Негромкий, молодой, беззаботный смех. Звук шагов по асфальту.

Я замер, распластавшись на подоконнике, ни там, ни тут. Ноги торчали наружу.

Из-за другого угла общежития, со стороны главного входа, вывернула компания. Трое парней в милицейской форме, расстёгнутой, с фуражками на затылках. Молодняк. Сержанты или очень младшие лейтенанты, возвращающиеся с гулянки или позднего дежурства. Они шли прямо по дорожке, проходящей метрах в десяти от моих кустов.

— … а она мне и говорит: «У вас, товарищ сержант, глаза такие строгие!» — заливался один, размахивая руками. — А я ей: «Это не строгость, это бдительность!»

— Да брешешь ты всё, Серёга! — хохотнул другой, пихнув рассказчика плечом. — Она просто на твои новые сапоги смотрела!

Они приближались.

Если они сейчас повернут голову налево… Если хоть один из них решит отлить в кустах на углу общаги… Меня увидят. Картинка будет маслом: новый электрик лезет ночью в окно. Вопросов будет — не разгребёшь. И ладно бы просто нарушение режима, но если дело дойдёт до осмотра комнаты и содержимого рюкзака и сумки… Это уже не просто выговор, и обвинение в нарушении режима проживания или даже в спекуляции покажется мелочью. Слишком большая концентрация нездешних предметов.

Я вжался в подоконник, стараясь слиться с тенью. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно на весь квартал.

— Слышь, мужики, — вдруг остановился третий, самый высокий. — Там что, окно открыто на первом этаже? Створка? Вроде не май месяц.

Он смотрел прямо в мою сторону.

У меня похолодело внутри. Заметил. Глазастый страж порядка.

— Да проветривают, наверное, — отмахнулся «Серёга». — Пошли уже, спать охота, сил нет.

— Не, ну подозрительно… — протянул высокий, делая шаг в сторону газона.

Времени на раздумья не оставалось. Я использовал этот момент колебания. Резко, но плавно я перенёс вес тела внутрь, скользнул головой вперёд и, сгруппировавшись, беззвучно стёк на пол своей комнаты и бесшумно прикрыл створку.

Снаружи послышались шаги. Хрустнула ветка.

— Ну что там, Коля? — ставший глухим из-за прикрытого теперь окна голос Серёги звучал уже раздражённо. — Завязывай, в кусты ещё полезешь сейчас.

Я услышал, как кто-то подошёл к самым кустам. Луч карманного фонарика мазнул по потолку моей комнаты, пробежал по стене, зацепил край шкафа. Я молча сидел на полу. Лишь бы он не пошёл ближе и не заметил кирпичи.

— Темно, — буркнул голос. — Вроде закрыто. Показалось, может. Блик какой.

— Вот именно, показалось! — заржал второй. — Меньше пить надо, сыщик. Пошли спать, завтра подъём в шесть. Вернее, уже сегодня.

Шаги зашуршали прочь, удаляясь. Голоса стихли, сменившись скрипом входной двери и недовольным бубнежом вахтёра.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

Пронесло. На тоненького, как говорится, но пронесло.

Я лежал на полу, в окружении своих трофеев из будущего, и улыбался в темноту. Тело протестовало, колени подрагивали, но я был здесь.

Я вернулся.

Утро понедельника встретило меня не ласковым лучом солнца, а ощущением, будто по мне всю ночь ездил гусеничный трактор. Причём ездил старательно, с разворотами на месте.

Разлепить глаза стоило невероятных усилий. В голове шумело, как в трансформаторной будке под нагрузкой, а мышцы ныли так, словно я вчера не через окно лазил, а разгружал вагон с цементом. Видимо, скачки туда-сюда через временно́й барьер, да ещё и с полными сумками контрабанды, даром для организма не проходят. Я лежал, глядя в побелённый потолок, и всерьёз размышлял, хватит ли у меня сил просто дойти до умывальника.