Вставай, Константин. Труба зовёт. Вернее, зовёт мочевой пузырь и чувство голода, которое, вопреки усталости, заявило о себе громким урчанием. Я сел, спустив ноги на холодный пол. Взгляд упал на рюкзак и сумку, стоя́щие в углу. Мои сокровища из двадцать первого века. Оставлять их на виду было нельзя. Конечно, комендант вряд ли придёт с обыском, но бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт, как шутили жильцы нашего общежития. Я перетащил вещи к шкафу. Парфюм для Тамары, кофе, инструменты — всё это нужно было спрятать от случайного взгляда. Запихнул вещи на самую нижнюю полку, завалил сверху чистой ветошью. Сойдёт для сельской местности, потом сделаю тайники в подвале или каптёрке. Или и там, и там. Подальше положишь — поближе возьмёшь.

Умывание ледяной водой немного прочистило мозги, но бодрости не прибавило. В зеркале отразилась помятая физиономия с красными глазами. Пришлось тереть лицо мокрым полотенцем, чтобы хоть как-то вернуть ему человеческий облик. Надев чистую рубашку и брюки, я поплёлся в столовую.

Запахи общепита, которые обычно вызывали у меня ностальгический аппетит, сегодня казались слишком резкими.

В зале было шумно. Милиционеры завтракали, стучали ложками, громко смеялись. Я взял поднос, механически поставил на него тарелку с рисовой кашей, щедро политой растопленным сливочным маслом, и стакан сладкого чая. Есть не хотелось, но надо. Организм явно требовал калорий для восстановления.

Я выбрал столик в углу, подальше от основного потока, и принялся ковырять кашу ложкой.

— Доброе утро, товарищи! Приятного аппетита!

Голос Тамары прозвучал звонко и уверенно. Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у раздачи, приглядывая за порядком. Белоснежный халат, накрахмаленный колпак, строгий взгляд. Заведующая окинула зал хозяйским взглядом, проверяя, всё ли в порядке, всем ли хватает хлеба и салфеток.

Её взгляд скользнул по залу и на секунду задержался на мне. Ни следа той утренней субботней мягкости, ни тени обиды на лице.

Сердце пропустило удар. Я ждал чего угодно: упрёка, презрения, игнорирования. Но она просто кивнула. Едва заметно, холодно, вежливо. Так кивают соседу. В этом кивке не было ни тепла, ни злости. «Я вас вижу, гражданин электрик, вы здесь, я здесь, мы работаем. Точка». И отвернулась к повару, на что-то указывая.

— Вот так, значит, — пробормотал я себе под нос, отправляя в рот ложку каши. — Но справедливо.

Она обозначила границу, нарушить эту границу сейчас было невозможно, да и не имел я права лезть к ней после того, как сам же закрыл ворота. Я быстро доел, отнёс поднос и вышел, стараясь не смотреть в её сторону. День предстоял долгий, и начинать его с душевных терзаний было бессмысленно.

Заглянул в журнал заявок на вахте, заполненный размашистым почерком дежурного вахтера.

«Третий блок, комната 304. Свет мигает». Ну да, я обещал Свиридову починить до обеда сегодня. Обычное дело. Похлопал по карманам, убедился, что отвёртка, нож и пробник на своих местах, захватил пару запасных стартеров и двинул на третий этаж.

Дверь в 304-ю была приоткрыта, жужжала электробритва. Я постучался.

— Да, входите! — ответили изнутри.

Я вошёл. Молодой сержант (китель висел на спинке стула) брился электробритвой. Одна из ламп в светильнике работала без замечаний, вторая каждые несколько секунд сначала наливалась светом, а потом резко моргала с тонким цокающим звуком.

— Электрика вызывали? — спросил я.

— Отец! — сержант обернулся, выключил бритву. — Сам видишь, светильнику нехорошо! Сделай что-нибудь.

— Стул освободи, — попросил я, и он сначала снял китель, положив его на кровать, а потом приглашающе махнул рукой в сторону стула.

Я щёлкнул выключателем на стене, после чего комната оказалась освещённой лишь падающим из окна утренним светом. Пододвинул стул под светильник, постелил на него предложенную сержантом газету, встал. Снял защитную решётку, выкрутил маленький алюминиевый бочонок стартера, тряхнул. Внутри него что-то жалобно звякнуло. Конденсатор пробило, или биметаллическая пластина залипла. Расходный материал, копеечная деталь, а нервов портит на рубль. Вкрутил новый.

— Ну что там? — с надеждой спросил парень.

— Стартер приказал долго жить, — констатировал я, вставляя новый цилиндрик в гнездо. — И лампу бы по-хорошему поменять, подсела она. Но пока и так поработает. Включай.

Щелчок.

Лампа мигнула пару раз, разгораясь, и залила комнату ровным, чуть гудящим белым светом. Никаких вспышек

— Красота! — сказал парень. — Спасибо!

— На здоровье, — я слёз со стола и закрыл ящик. — Лампу новую на днях занесу, поменяем. А пока пользуйся.

Ну вот, обещанное коменданту сделано. Я спустился, сделал отметку об отработке заявки. А теперь пора учиться, Костя.

Остаток дня прошёл в каком-то тумане. Я вернулся в свою комнату, запер дверь и обложился книгами. Снова читал про допуски, наряды, заземление и шаговое напряжение. Глаза бегали по строчкам, а мозг, перегруженный впечатлениями последних суток, отказывался воспринимать информацию.

Иногда я ловил себя на том, что читаю один и тот же абзац в пятый раз. «При работе в электроустановках напряжением до 1000 В…»

Я переучивался. Забивал старый опыт старыми же правилами. Это было похоже на попытку переустановить Windows 95 на современный компьютер — драйвера не подходят, система виснет.

Обед я пропустил. Просто не пошёл, есть совсем не хотелось. К вечеру голова гудела уже не от усталости, а от обилия технических терминов. Солнце начало клониться к закату, окрашивая стены комнаты в оранжевый цвет. Я захлопнул справочник. Хватит. Если я сейчас не проветрюсь, у меня самого стартер перегорит.

Поужинал. Тамару в этот раз не увидел.

Нужен воздух. Просто пройтись, размять ноги, выгнать из лёгких книжную пыль.

Я вышел на улицу. Вечерний Куйбышев был прекрасен своей осенней меланхолией. Жара спала, воздух стал прозрачным и звонким. Пахло опавшей листвой и дымком, влажным ветром с Волги. Я брёл по тротуару, засунув руки в карманы ветровки, и просто смотрел по сторонам.

Мимо проезжали редкие машины. Троллейбус прополз, шурша токоприёмниками по проводам, и я, чисто профессионально, отметил искрение на стыке секций. Надо бы контактную сеть подтянуть, ребята, халтурите. На лавочках у подъездов сидели бабушки — наши часовые порядка и нравственности. В песочницах возилась детвора.

Я свернул в сквер, подальше от проезжей части. Хотелось тишины. Ноги сами несли меня по аллеям, усыпанным жёлтыми листьями клёнов. Я думал о Тамаре. О том, что нам обязательно сто́ит попробовать ещё раз. Не сейчас, чуть позже. Но не затягивать. Завтра или, край, послезавтра. Позвонить, купить цветы, взять коробочку духов…

И тут мой взгляд зацепился за фигуру впереди.

Метрах в двадцати от меня, слегка пошатываясь, шёл мужчина. Обычный мужик, в кепке, в серой кургузой куртке. Он шёл неровно, то и дело задевая плечом кусты, что-то бормоча себе под нос. Пьян, но не в дрова. На кураже.

Что-то в его походке показалось мне знакомым. Неприятно знакомым.

Я замедлил шаг, прищурился. Память, натренированная годами, услужливо подбросила картинку. Магазин. Коньяк. Преследование. Удар по голове. Больница. Минус коньяк, деньги, документы. Плюс тяжёлое сотрясение.

Один из них. Ну вот мы и встретились.

Он остановился у дерева, расстёгивая ширинку. Ему было плевать, что вокруг люди, что ещё досаточно светло.

Я не планировал месть. Я вообще считал себя человеком мирным. Но есть вещи, которые нельзя спускать. Особенно когда ты знаешь, что закон вряд ли дотянется до него. Нет доказательств, время ушло. А за мою разбитую голову никто не ответил.

Я огляделся. Сквер был почти пуст. Парочка на дальней скамейке, да мамаша с коляской у выхода. Никто на нас не смотрел.

Я поправил воротник ветровки, проверил, легко ли выходят руки из карманов. Шаг стал упругим, беззвучным. Электрик Самарский исчез. Вернулся младший сержант Плотников. Тот, кто ходил по горам Гиндукуша. Кому доводилось убивать.