К слову, а царь-то не пил с того дня, как дочь снова поселилась с ним под одной крышей, и гулянья свои забросил. "Стыдно при дочери" — объяснял знати так, — "как дочка поправится и дите родит, так запируем на радостях".

На ярмарке было до того многолюдно, что сани еле катились. Люди с трудом расступались, расчищая дорогу.

— Может пешком пойдем, Василиса Гордеевна? — спросила Марена. — Петушков купим. Яблок в карамели. И платок вам пуховый, самый красивый.

Василиса кивнула. На людях они осторожничали. Знахарка, да подружка царевны! Где это видано?

Но вот уже больше месяца они стали очень близки, с того дня, как Марена пришла к Василисе и сказала:

— Ругай меня, государыня, можешь за косы оттаскать, но другого способа спасти твою жизнь я не придумала.

— Не придумала? Скажешь тоже… Дала бы помереть и дело с концом, — ответила Василиса.

У Марены аж холодок по спине пробежал.

— Неужели совсем жить не хотите?

— А что так не бывает? Всегда есть зачем жить?

Марена хотела ткнуть царевну носом в беременной живот, но передумала. И тут Василиса улыбнулась:

— А что ты мне про ребенка не напоминаешь? Мол, роди, а потом и помирай.

Марена еще ниже опустила голову, буркнула:

— Хотела.

— Не хотела ты, — Василиса поднялась, подошла к зеркалу, что выплавили на местной кузне, но такое же чистое, как из-за моря, погладила рукой округлившийся сарафан. — Я знаю… во мне сидит чудовище.

Марена подняла на Василису тяжелый взгляд, и только лишь смогла выдавить:

— Как?

— Я же не дура. Да и слышала я тебя, когда там лежала. Сказать ничего не могла, но все слышала. Только вот… все равно оно мое дитя.

Много ли слышала? Что слышала?

Марена смотрела на царевну подозрительно, но та никак не показывала, что хоть краешка тайны ее коснулась.

— Государыня, вы мне расскажите, как это случилось? Если это ребенок вашего мужа, почему он стал таким? Неужели барин чем-то постыдным помышляет?

Василиса сжала губы в тонкую нитку, тихо ответила:

— Тебе… расскажу. Но потом. Сначала придумай способ, как ребенка расколдовать.

— Расколдовать?

— Если такого способа нет, то зови Кощея и пусть рвет нити. Жить не стану. А если не послушаешь, то я сама себя порешу. И тебя с собой заберу. И рука у меня не дрогнет.

— Вам совсем меня не жалко? — почему-то обиделась Марена. — Я вам жизнь спасла, а вы со мной, как с воровкой разговариваете.

Василиса вдруг смутилась, взяла Марену за руки:

— Жалко. Ты такая хорошая… Ты даже не знаешь, какая ты хорошая. А я не такая. Зло в моем сердце поселилось с того дня, как я осознала, что я царевна и моя жизнь куда сложнее, чем я бы хотела этого.

— Что уж сложного? На перине лежать? — хмыкнула Марена, спорить с тем, какая она хорошая — не стала. Зачем? Она и думать боялась о том, сколько в ней зла. Иногда казалось и берегов не видно. Что ж… я хуже убийцы? Даже жалость во мне, и то злая!

— А язык у тебя длинный.

— Простите, государыня.

— Не прощу. Ты специально меня задеть хотела, но я в долгу не останусь, знаю, как тебе твои наряды нравятся, вижу, как глаза горят, а значит и ты любишь лежать на пуховых перинах. Так я и это могу устроить. — Василиса улыбнулась. — Так как расколдуешь мое дитя? Век тебе должна буду.

Пришлось Марене соврать, что способ она найдет. А сама лишь об одном думала, как быстрее этот страшный плод из тела царевны вытравить, да и нити можно будет тогда распустить, ведь дальше жизнь царевны не ее забота. Но с того дня Василиса всегда ее улыбкой встречала, и разговоры у них стали слишком личные, такими только подружки между собой делятся. И Марене это нравилось, стыдно было, но нравилось… Злилась она, ругала себя, но бежала к Василисе, как девочка малая — посекретничать.

— Государыня… — насторожился извозчик.

— Да мы далеко не пойдем, — сказала Марена, — а в шубах этих мы обе, все равно что на сносях. Никто и не поймет.

Гудела и шумела ярмарка. Марена и Василиса шли между рядов, что ломились от лакомств. В лицо их никто не узнавал, для жителей Навийграда они всего лишь разодетые боярыни. Громко кричали торговки, пели скоморохи, да девки с парнями обжимались и катались на санках.

Может, и правда, не в хоромах счастье? — подумала Марена.

«Вон они какие счастливые и глупые!»

А потом вспомнила, как жили бедные люди в Весях. Шестеро по лавкам, да до лета не все доживают. Дети пухнут с голоду, пока мать в ледяной проруби их засраные пеленки стирает. Вот она обратная сторона их счастья. А царевна сраных пеленок не видит, но и сидит, как кукушка в тереме до самой старости.

Василиса с грустью смотрела на них.

— Никогда на санках вот так… меня Елисей не катал, все время друг на друга поглядывали с разных углов комнаты, даже заговорить было страшно. А потом мачеха узнала…, помогла нам.

— Значит государыня была за сватью? — уточнила Марена.

— Да… я даже удивилась. Мне, казалось, она меня недолюбливает. Но, когда случайно про нас узнала, то не побежала жаловаться отцу, а сказала, раз я по любви не вышла, то хоть ты выйди за того, о ком сердце болит. Так и получилось. Отец ее послушал.

Марена нахмурилась, покусывая губы. Что-то промелькнуло в воздухе, что-то насторожило ее, да что — она не поняла.

За кольцо в носу мимо неожиданно протащили медведя, огромный, ревет как бык. У Марены на мгновение аж душа в пятки ушла. А Василиса рот рукой закрыла, глаза стали большими.

И как только медведя увели, обе девушки взглянули на перепуганные лица друг друга и весело засмеялись.

— Девицы, красавицы, подходите, мужья не робейте, женам ткани на нарядные обновки берите, — кричал толстенький торговец.

— Идем-идем, — Марена потащила Василису за руку, приложила к ее лицу небесно-голубой шелк.

Ну, снегурочка и есть!

— Сколько вам отрезать, красавицы?

— А мы все забираем, — усмехнулась Марена.

Василиса лишь головой покачала:

— Кто из нас царевна? Как легко ты деньгами разбрасываешься.

— Было бы чем, а так и дурак научиться, — бросила она. — Несите все на сани, там наш извозчик, он и рассчитается.

И вдруг ей стало жарко, в ушах звон, перед глазами тьма. Марена схватила ртом холодный воздух и увидела перед собой ярмарку, но словно бы была не здесь, словно бы лет сто назад, а может и больше… И шла она между рядами, а люди расступались и падали на колени, глаз на нее поднять не смели.

Она шла к лавке оружейника. Мужчина в черных доспехах ждал ее. Она шла, и шла. А он все никак не приближался, только лишь ее пальцы коснулись его плеча, как морок рассеялся.

В лицо дохнуло прохладой, Василиса выглядела встревоженной.

— Что с тобой?

— Ничего. Голова просто закружилась.

Царевна виновато потупила взгляд, видно, думая, что нити из Марены жизнь забирают. Нити действительно забирали много сил, но зима действовала на Марену странно. Точно мертвая природа дарила ей второе дыхание. А эти странные видения… Иногда она видела себя верхом, а за ней так же верхом неслись полуголые женщины, с растрепанными волосами. Она держала в руках меч. И вела их за собой.

Шум ее отвлек. Рядом какой-то зазывала кликал мужиков в поход за сокровищами, и надо же шли… особенно молодые. Вот бестолковые! — подумала Марена. Какие еще сокровища?

И тут вспомнила о письмах Ярослава, что приходили к ней с другого конца Навийградского царства, и держала она их в шкатулке под половицей. Будто и правда сокровище.

— Ах… танцовщица, я тебя помню, — услышала Марена насмешливый и веселый голос.

Обернулась, и едва не вскрикнула. Змей. Посреди ярмарки, посреди женщин и детей, под светлым небом, где улыбаются и смеются, стоял этот любитель живой плоти. Для зимы он одет был легко, лишь в серебристый кафтан. Светлые волосы струились по плечам, тонкая корона блестела в волосах, как будто из серебристых ниток. Глаза выразительные, внимательные… А какой красивый! Страшно представить, зачем мужчине такая красота!