— Ну, и где ваша царевна? Мы к ней идём? — поинтересовалась Марена.

Одна из девиц вдруг раскраснелась, нахохлилась, точно боевая курочка, и шагнула к Марене, перегородив путь:

— Нет, нет, нет… Ты прости, но такую лохматую и грязную мы тебя к царевне не поведём, — выпалила она на одном дыхании, пока другие девки глаза прятали. — Что с тобой стряслось?

— В беду попала.

— Бедная! Хоть не снасильничали?

— Нет.

— Да защитит нас Кощей всемогущий от напастей! — вознесла девица молитву. Марена сморщилась, как от кислого яблока. — Хорошо, что князь тебя нашёл, а то бы сгибла. Сначала в баню сведём, попарим, вымоем все эти листья и колтуны из твоих волос, да переоденем. Меня, кстати, Дуняша зовут, а это Олюшка и Варвара.

— Весена, — соврала Марена, поочерёдно останавливая взгляд на каждой. Сначала на пухленькой, приятной, в конопатках. Потом на болезненно худой, с кривыми зубами в растопырку. И наконец на ладненькой, смазливой девице с лисьим прищуром и вздёрнутым подбородком — точно хозяйкой себя тут считает.

«Если бы я была тут госпожой, такую бы не взяла в услужение, —подумала Марена, разглядывая Варвару.— Как бы мужа на ней не поймать…»

Как и было сказано, Марену отвели в баню. Самой мыться не дали. Стащили платье, намылили голову щёлоком и тело, напарили берёзовым веником. Заплели волосы, переодели в красивый бирюзовый сарафан поверх чистой рубахи и повели к царевне.

«Судя по тому, как ко мне относятся, я больше знахарка, чем дочь Ратибора… Есть ли разница, если я здесь всё равно не останусь? Должно ли меня их отношение оскорблять?»

В светлом тереме им встретился юноша. Белый с золотом кафтан стекал по нему, как вода. Ни намёка на бороду на юном лице. Шёл, как плыл.

Сенные девки низко поклонились, юноша чуть склонил голову и улыбнулся одними уголками губ. Марена тоже поклонилась, уже догадываясь, что перед ней сам хозяин.

— Кто это? — удивился Елисей Омелов, внимательно изучая гостью.

— Ой, Елисей Игнатович, — зачирикала Варвара, хлопая глазками, — не ожидали вас тут встретить, вы же всё в башне, да в башне. Это же знахарка, дочь Ратибора. Ведём её в покои государыни.

Звездочёт чуть пошевелил губами и сказал:

— Я же говорил княжичу Ярославу Владимировичу, что сам позабочусь о жене. Это так расстраивает, что меня снова никто не слышит.

Марена украдкой посмотрела на служанок — те стояли, потупив глаза в пол.

— Вот что, милые мои. Люблю её и жалею, что в это впутался. По любви мы ведь государя молили о браке. Кто ж знал, что всё так обернётся? — проговорил Елисей. — А разве дочь Ратибора не пропала?

— Князь её нашёл.

— Как же он её нашёл? — поинтересовался Елисей. — Её же разбойники похитили. Я думал, она мертва.

— Не говорил с нами о таком. Чего не знаем, того не знаем.

Елисей посмотрел на Марену и мягко улыбнулся:

— Расскажи, что с тобой случилось, дитя.

«Дитя? Сколько тебе-то лет, мальчик?»

— Я в беду попала, ничего не помню, лишь как очнулась посреди леса, рядом с мёртвым извозчиком.

«Самой бы в эту дурь поверить и почему ничего лучше не придумала?»

Елисей недовольно нахмурился, помолчал, о чём-то думая, потёр перстни на пальцах.

«Не верит? Чёрт! Хоть день бы продержаться…»

— Как же ты выживала в лесу?

— С детства к сложной жизни приучена. Отец со мной никогда не нянчился, растил как воина, а не женщину, — пробормотала Марена. Она с трудом справлялась с волнением и судорожно выдумывала ответы под выпытывающим взглядом серых глаз.

«Горожу что ни попадя… Уже стыдно от такой неуклюжей лжи».

— И как же тебя зовут?

— Весена.

— И что же ты как знахарка делать будешь?

— Осмотрю госпожу, а потом решу, что с ней делать.

— Перед тем как что-то решишь ей дать или сделать, непременно приди ко мне. Я должен знать всё, что ты делаешь с моей женой.

— Хорошо, барин.

— Только без этой… ведьмачьей придури.

Марена кивнула и нахмурилась.

«Какой такой придури? Он думает, что я ведьма?»

— Ну иди, посмотри госпожу и сразу же ко мне.

А потом поспешно двинулся прочь, чуть ли не бегом. Марена проводила его лёгким прищуром глаз.

***

Василиса сидела тихо и почти не двигалась.

Её тонкие пальцы бездумно перебирали вышивку — единственное развлечение царевны, особенно той, что вышла замуж. Замужняя, что в колоду одетая: из терема выходить нельзя, подружкам не поплачешься, матушке на шею не бросишься. Жизнь проходит мимо, и назад уже не воротишь.

Можно лишь выйти к храму, пасть древним истуканам на капище в ноги и оплакать свою горькую долю. Да только и они не услышат — старые боги мертвы уже тысячи лет…

Но это пока можно!

Это то, что бессмертные ещё не запретили. Хотя нет-нет да и услышишь: последователи Вия снова осквернили храм Лады и Велеса. Не любят бессмертные, когда память о мёртвых родителях заслоняет их живое величие.

Марена приостановилась в дверях, разглядывая покои. Впрочем, они не произвели на неё особого впечатления: подушки и те из соломы — что, уже в барских дворах перевелась птица? Она нашла взглядом хрупкий цветок, который, очевидно, умирал.

Снегурочка, как моль, белая. Почти прозрачная. Бесцветная. Лишь глаза синие, как васильки. И запах… ужасный запах. Она что, не моется? А служанки куда смотрят? На звук двери даже не повернулась — запах смерти уже витал в воздухе.

Марена стояла за порогом, ожидая внимание Василисы.

— Государыня, — Дуняшка тронула царевну за плечо, — знахарку вот привели. Пусть вас посмотрит.

Марена обошла Василису, как кошка мышку. Но та даже головы не повернула. С таким желанием жить — хоронить через седмицу, а то и раньше.

«Хорошо ли она питается? Кожа прозрачная, кровь под ней синяя, неживая… Ни румянца на щеках — одни чёрные тени под глазами. Руки тонки — того гляди в запястьях переломятся… И почему глаз не поднимает? Может, дурочка?»

Девушки все, как одна, бессильно опустили глаза в пол.

«Если вылечу — золотом осыплют. А нет — голову топором снесут… Бежать надо, как и задумано, но это потом. А сейчас сделаю вид…»

— Что это ты вышиваешь? — поинтересовалась Марена. — Нитки уже все запутались. Разве царевны бывают такими неумехами?

Дуняшка и Олюшка аж рты открыли от возмущения, а Варвара хихикнула. Лишь Василиса осталась безучастна.

Марена бесцеремонно выхватила у неё вышивку, потянула за руку, — попутно отметив, какая сухая кожа — вынуждая встать.

Царевна ожила, выдернула руку, нехотя сказала:

— Что тебе нужно?

— Осмотреть тебя хочу, царевна. Может, у меня средство есть от твоего недуга.

— Ступай, знахарка, не трать своё время.

— А ты встань, покажись. Я погляжу и пойду.

— Смотреть здесь не на что. Я хорошо себя чувствую.

— А муж твой так не считает.

Василиса лишь нахмурилась и сжала тонкие пальцы в кулаки.

— Это он тебя привёз?

— Князь Ярослав из далёких-далёких земель, чтобы я помогла тебе, царевна.

— Вот и ступай к нему. Не нужно мне надоедать.

Марену аж потряхивало от раздражения. С ней такого ещё не случалось, чтобы она уговаривала и умасливала хворую. И как подступиться, когда её помимо болезни ещё какой-то червь точит?

«Да что ж за дура такая — даже встать не хочет! И что мне за дело? Вернусь к её мужу и скажу: бессильна, лечиться не желает!»

— И пойду, — бросила Марена. — Спасти можно лишь того, кто сам желает. А раз ты умирать собралась — умирай.

«Я дольше к ней добиралась!»

Василиса снова не повернула головы, бесцельно перебирая пальцами пустоту.

Марена вышивку не вернула. Положила на сундук и направилась к двери. Служанки понуро поплелись следом.

Но уходить она не торопилась: заглянула в щель между дверью и косяком. Василиса тяжело поднялась со скамьи, держась за поясницу, и неуклюже дошла до сундука. Живот заметно выделялся под платьем.