— Переживу, — сухо прокомментировал Сергей.

— Не переживешь.

Костя допил рюмку, удовлетворенно причмокнул.

— Ты считаешь меня палачом, кровавым слугой режима, — усмехнулся он. — Но это не так. Я и подобные мне — мы делаем очень нужное для страны дело. Старые большевики смертельно опасны. Они без сомнений утопят страну в крови очередной гражданской войны, с них станется. Мы же с тобой прекрасно понимаем, кто такая Любовь Ивановна Ким. Разве ей есть место в современной жизни? Как она на обычных деревенских парней — и с лопатой, а? Помнишь ведь! Чем-то не устроили ее взыскательный вкус, не соответствовали идеалам социализма — и переломала им ноги, оставила на всю жизнь инвалидами! Специально коленные чашечки раздробила, чтоб наверняка! Дай ей власть — полстраны перебьет во славу своих идей! Сергей, это попросту страшно.

— А я вот смотрю, куда катится страна, и думаю, что, может, и нелишне снова разжечь костры революции, — обронил Сергей. — Мы же были, действительно были в юности мечтателями, романтиками революции. И в кого выродились? Гриша — пьяница, Дима — крупный вор на должности, Ванька добывает информацию, которая никому в руководстве страны не нужна — а ты вообще воюешь против всех, кто имеет собственное мнение…

— Нет, Сережа, — твердо сказал оперативник КГБ. — Ты неправ. Хватит нашему народу крови. Пора пожить мирно.

— Мир — он разный бывает, — криво усмехнулся Сергей. — Когда наглым уступаешь — это ведь тоже мир. Только с наглыми во власти. И куда мы с такими покатимся?

Глаза оперативника опасно сверкнули.

— Ты точно ее ученик, — удовлетворенно сказал он. — И знаешь, я тебя огорчу — ты ее сдал. Если я слабак против товарища Ким, то ты слабак против меня.

— В смысле?

— Любовь Ивановна — она ведь жива, не так ли? Сережа, я тебя знаю. Не так себя ведут, когда теряют любовницу, учительницу и обожаемую женщину. Она точно жива. Ушла, дрянь. Границы у нас в горах что решето, так и не смогли закрыть… Но ничего, мы и в Аргентине умеем доставать!

— Любовь Ивановна погибла, это официальное заключение.

— А мы не с заключениями работаем, а с людьми, — усмехнулся торжествующе Костя. — И вот тебе вопрос на засыпку, человек — что ты слышал о Теоретическом обществе Организации старых большевиков? Молчишь? Так это ничего не изменит. У тебя в реакциях отсутствуют недоумение и удивление. А в рассуждениях кое-что из их идей присутствует. Из чего следует — слышал. За одно это тебе расстрел, ученичок. Неофициальный, разумеется. Под машину попадешь, под поезд поскользнешься, может, сердце на работе прихватит. Или полезешь ремонтировать радиолу, а тебя током долбанет. Но знаешь, в чем ирония? Я тоже верил в мужское братство. Я и сейчас верю. Потому о тебе в отчете не будет ни слова. В память о нашей юности. Ты меня прикрывал в драках, я это не забуду. Живи, Сергей. Живи мирно, женись, дачу построй. И не лезь в политику. В политику вообще никому не надо лезть. Надо жить и не высовываться. Наша страна заслужила мир.

— А тебе не приходило в голову, что ты отсюда можешь не выйти? — глухо спросил Сергей. — Дам по башке, вытащу на остановку и брошу. Район у нас рабочий, то есть бандитский, шпана на каждом углу, никто не удивится.

— Приходило, — улыбнулся оперативник КГБ. — Не боюсь. Так могла бы сделать Любовь Ивановна. Но не ты и не я. Мы с тобой, Сережа, люди иной эпохи, геройствуем только по приказу родины. Вот если родина прикажет — убьем кого угодно. А за идею — нет. Вот Чанита — она убила бы без колебаний. Теперь понимаешь, что нашей Испанке не место в стране? Ей и на планете не место. Пока. Живи, ученик. Встретишь ее — передавай от меня личный привет. Она поймет и оценит. Но ты ее не встретишь. Время старых большевиков кончилось…

Оперативник КГБ внезапно взлетел в воздух и захрипел в железной хватке за горло.

— Когда вы, призванные защищать государство, предадите страну и развалите Союз, когда народ прижмет натуральный голод, вот тогда вспомнишь большевиков, да поздно будет! — яростно прошипел Сергей. — А теперь пошел вон! А не боюсь КГБ! Ваше всесилие — в нашем страхе! А без страха вы никто. Понял? Брысь. Тоже мне… Кацо.

Кацо потер шею. Прокашлялся.

— И все же не убил. Серго.

— Она запретила, — усмехнулся Сергей. — Старые большевики против бессмысленных убийств. Не такие они звери, как вы выставляете.

Кацо помолчал, подумал о чем-то своем.

— Про развал Союза и предательство КГБ тоже она сказала?

Сергей кивнул. Посмотрел на протянутую руку и отвернулся.

— Принципиальный? Уважаю. Но время принципиальных тоже ушло. Прощай, Сергей.

Дверь открылась беззвучно. Коренастый мужчина это оценил правильно. Постоял в проеме, оглядел темный коридорчик. И усмехнулся.

— Левка, выходи. Я тебя застукал.

— Ну, это вряд ли. Но догадался, да. Привет, Маратик.

Левка, а в миру Леон Иванович Ким, а иногда Коси-Кодряну и еще много кто мягко выступил из-за приоткрытой дверцы шкафа. Крепко пожал руку другу и кивнул — проходи, мол.

Марат сидел за маленьким столом и грустно наблюдал, как друг разогревает еду на электрической «холостяцкой» плитке.

— Все, кто хоть раз пережил настоящий голод, первым делом ведут гостя на кухню. Мы с тобой, Марат, понимаем это лучше других, верно? Налетай.

Марат вздохнул и взялся за ложку.

— Левка, голод давно ушел и больше не вернется никогда. И Гражданская ушла, и Великая Отечественная. Нам давно пора жить мирно. Страна это заслужила, а уж мы с тобой тем более. Мирная жизнь, Левка, понимаешь? Мирная. А у тебя сигналка на входе стоит, и гостей в засаде встречаешь. Левка, сигналка — это серьезно. Ты так и не вернулся с войны. А у нас давно мир. Люди просто живут, растят детей, квартиры получают, грядки на дачах садят, жизни радуются… Левка, так нельзя. Ты почему до сих пор не женат? Почему ютишься в комнатушке при Доме культуры, даже квартиры не получил?

Улыбка медленно сползла с подвижного лица Левки.

— Мир, значит, у нас? — задумчиво переспросил он. — Ты так считаешь? Ну, с квартирой — тут все просто. Когда меня поперли из органов заодно со сталинскими волкодавами, вернули обратно в народ. Жить как все — это, по мнению нового руководства, очень изощренное наказание, хуже смерти. Лишили льгот, служебной квартиры, московской прописки, спецобслуживания. Теперь я — обычный заведующий обычным Домом культуры в самом обычном подмосковном городке. Неженатый и бездетный. А таким квартира в нашем государстве не положена, только общага. У нас семейные да с детьми годами квартиры ждут, если ты не в курсе. И комнатушка при Доме культуры — это очень и очень неплохой вариант по сравнению с общагой.

— А сигналка?

— А сигналка не на гостей стоит. Сам, кстати, сделал из доступных материалов, оцени… Ты поел? Пойдем, покажу, что здесь сигналка защищает.

Они вдвоем прошли по лестнице, потом гулким холлом и вошли в темную репетиционную комнату. Левка щелкнул выключателем у двери.

— Вот, новая аппаратура для нашего клубного ансамбля. Комбинат расщедрился и закупил за рубежом комплект. Усилитель, колонки, гитары и все прочее. Вот за этим сюда и лезут. Фирма! Я уже третью группу расхитителей социалистической собственности принял. Дефицит, Марат, у нас в стране жуткий дефицит на все.

— Не на все, — резковато отозвался Марат. — Мы сыты, обуты и одеты. У нас у всех есть работа, еда и крыша над головой, бесплатное образование и медицина. Это — очень и очень много! И это очень хорошо! А будет еще лучше. Левка, мы наконец-то стали жить хорошо. А ты этого как будто не замечаешь. В диссиденты, что ли, подался⁈

Левка с каким-то непонятным чувством поглядел на друга, молча качнул головой и прошел к пианино. Открыл крышку. И комнату заполнила щемящая мелодия.

— И песен давно не пишешь, — заметил Марат. — А ведь до войны как мощно начинал! Левка, что с тобой вообще происходит? Неужели не слышишь, какие прекрасные песни поет страна? Твои мелодии не хуже, они лучше, я же знаю! Почему тебя нет рядом с Пахмутовой⁈ Обиделся на опалу и махнул на страну рукой? Ну, что ты молчишь?