Услышав знакомые сигналы, водители пришли в движение. Перебежками выдвинуться по флангам! Подавить огнем противника, чтоб он, сука, голов поднять не смел! Обойти с тыла и расстрелять в упор сволочей!

Через десять минут хрипящий от бега боец притащил к головной полуторке три винтовки незнакомой конструкции и доложил, что «конец плешивому котенку», наделали в трех диверсантах больше двух десятков дырок.

Тут-то политрук и ожил. Выскочил из канавы, бледный от бешенства, схватил сержанта за грудки и начал трясти:

— Ты почему не выполнял мои приказы, сволочь⁈ Я же скомандовал атаку!

Сержант Серебряков чисто машинально сбил захват в сторону. Учил его капитан Ким всего трем приемам, но зато научил на совесть, чуть обратно в канаву не улетел политрук.

— Руки придержите, — посоветовал сержант. — Чай не в царской армии, не белый офицер.

— Ты почему не выполнял мои приказы⁈ — снова рявкнул политрук и схватился за наган. — Под трибунал пойдешь за сопротивление политработнику!

И о таком развитии ситуации предупреждал сержанта капитан Ким. Словно будущее умел предвидеть. Потому сержант заранее знал, что отвечать.

— Если виновен — пойду, — тихо сказал он. — Но приказы ваши никто не услышал, потому и не выполняли. Моторы ревут, вокруг стреляют, тут мой свисток еле слышно, не то что ваш писк. Громче кричать нужно было. Мои приказы бойцы услышали и выполнили, засаду уничтожили.

Боец, притащивший винтовки, поглядел-поглядел на происходящее и зачем-то поднял с земли трофейное оружие. И начал разбираться, остались ли в нем патроны. Политрук увидел это и почему-то побледнел еще больше.

— Ладно, показывайте, кого вы там прищучили! — буркнул он недовольно.

Вот так и спустили, что называется, на тормозах.

Потом уже, когда полуторка снова затряслась на ухабах с тремя трупами в кузове, сержант спросил невинным голосом:

— Значит, крестьянство прикарпатское радостно встретит нашу рабоче-крестьянскую? С цветами?

— Цветы будут, — буркнул политрук. — А это, наверно, не крестьяне были, а полицаи местные. Или вообще военные.

Сержант с версией произошедшего согласился, и дальше ехали в полном молчании.

Чем все закончилось, сержант Серебряков услышал совершенно случайно. Ну, не совсем случайно на самом деле, немножко подслушал.

— Саша, ты дурак, — проникновенно сообщил политруку капитан Ким. — Бойцы тебе жизнь спасли, а ты что? Ты зачем за наган хватался, в драку лез? Ты знаешь, что случалось с царскими сволочами-офицерами, которые любили рядовым в зубы присунуть? Не знаешь? Пуля им прилетала. В спину. Ты что, царская сволочь? Саша, ну коммунист же! Не стыдно?

Судя по невнятному бормотанию, политруку было стыдно.

А капитан Ким поймал потом сержанта Серебрякова. Высмеял за то, что подслушивал. Коротко похвалил за действия по уничтожению засады. И посоветовал на товарища политрука обиды не держать. Мол, товарищ про совесть не забыл, военному делу научится, будет с кем фашистов крошить.

— Что? — не понял сержант Серебряков.

— Ничего, забудь. Но будь готов.

— Буду.

Кимовцы

21

Батальонный комиссар Галан снял фуражку, вытер рукавом гимнастерки потное лицо. Надел фуражку и снова побежал вдоль окопов. Приказ командира корпуса жесток и ясен: остановить гитлеровцев! Остановить любой ценой, насмерть стоять! Потому что за спинами батальона комиссара Галана по мосту шли и шли на восток разбитые красноармейские части, тянулись машины с эвакуированными, торопливой толпой валили беженцы, катили редкие пушки без снарядов… и если не остановить вал фашистской армии, огромной толпе у моста конец. В кровавую кашу перемесят гусеницами танков. Батальон должен держать дорогу, пока на восточный берег не уйдет последний солдат. Что при таком раскладе ожидает бойцов батальона и самого комиссара, комиссар Галан старался не думать. Потому что и так ясно — они смертники. Чем держать фашистов, чем? Винтовками⁈ Двумя станковыми пулеметами с половинным боекомплектом? Пушек нет. Мин нет. Гранат — и тех нехватка. Пойдут по дороге танки — и не станет батальона. Да и какой там батальон — две неполных роты. Чуть больше сотни бойцов.

Нет, где-то были и патроны, и снаряды к пушкам, и полевые кухни. Но разве их найдешь в неразберихе торопливого отступления? Связи нет, что происходит у соседей на флангах — неизвестно. Может, там уже прорвались гитлеровцы и катят сейчас по дорогам, замыкают кольцо очередного окружения. А батальон только что вырвался из предыдущего, страшной ценой потери половины личного состава вырвался. Командир батальона пал смертью храбрых, с одним наганом повел бойцов на прорыв. Командиры рот остались лежать в безымянном лесочке, где схлестнулись с фашистами в кровавой рукопашной. Один батальонный комиссар остался из старших командиров, уцелел за счет звериного чувства на опасность, боевого опыта да огромной удачи. Вот и останавливай гитлеровцев как хочешь. А не остановишь… и об этом лучше не думать.

Красноармейцы торопливо рыли окопы и стрелковые ячейки, угрюмо поглядывали на дорогу, выходящую из далекого леса на горизонте. Пока что по ней катились только отставшие машины и телеги отступающих частей, но чудилось, чудилось уже за горизонтом грозное рычание вражеской техники. А патронов — на один короткий бой…

Комиссар забрал у ординарца фляжку с водой, жадно присосался. И плевать, что теплая. Хорошо, что хоть такая пока есть. Но скоро кончится. Солнце палит немилосердно, пыль рвет горло, глотают бойцы воду и не могут напиться. И все поглядывают на далекий лесок.

— Товарищ батальонный комиссар, кажись, подкрепление идет, — подал голос ординарец.

Комиссар поглядел на дорогу и грязно выругался. Он просил подкрепление! Не десяток подростков в мешковатой форме, а подкрепление! Но, похоже, это все, кого командир корпуса смог отправить ему в помощь.

Прибывшие выстроились перед ним неровной шеренгой. Комиссар неприветливо оглядел их. Сопляки какие-то.

— Товарищ батальонный комиссар, бойцы Московского добровольческого комсомольского полка прибыли в ваше распоряжение, — интеллигентным негромким голосом доложил сутулый юноша.

Комиссар внутренне покривился. Он терпеть не мог чересчур грамотных. Вечно они возражают, на всё у них, видите ли, собственное мнение!

— Почему без патронов, комсомольцы? — язвительно спросил комиссар. — Так убегали, что растеряли? Полк, говорите? А остальные где? К мамке под юбку спрятались?

— Стреляли, потому патроны кончились, — сухо сказал сутулый комсомолец. — А полк погиб. Мы — всё, что от него осталось.

— Воевать не умеете! — не задумываясь отрубил комиссар.

— А вам обязательно надо унизить подчиненных? — неприветливо спросил боец. — Без этого не командуется?

Комиссар Галан ощерился. Именно этого он и добивался — чтоб ему возразили. Чтоб вылез самый смелый и активный! И тогда — смять его, растоптать! А потребуется — расстрелять! И тогда остальные подожмут хвосты и будут беспрекословно выполнять приказы, как положено в Красной Армии! Задача любого командира — задавить любые попытки неповиновения! Чтоб боялись командира сильнее танков! Жестоко, да, но на том стоит армейская дисциплина, без этого позиции не удержать, побегут бойцы при первых же выстрелах.

Что-то сверкнуло на гимнастерке комсомольца. Комиссар шагнул вперед, пригляделся. И нехорошо усмехнулся. Красная звезда в пламени. Знакомый значок. Большими дураком надо быть, чтоб носить его открыто. Нет больше кимовцев, вычеркнула их из истории карающая рука революции.

— Кимовец? Не всех, выходит, еще перебили? Перебьем, обещаю!

И протянул руку, чтоб сорвать значок. Комсомолец неуловимо, мягко отстранился. Слегка опустил голову. Весь как-то словно подобрался. И батальонный комиссар вдруг обратил внимание, что винтовку боец держит не по уставу, дулом вниз. Не по уставу, но привести в боевое положение — одного движения хватит.