Оглядел на прощание строгим взглядом и отправился остальных сержантов проверять. А сержант Серебряков поморгал глазами, подумал… и пошел к капитану Киму.
Всем было известно, что обедает обычно командир роты, если погода хорошая, за зданием казармы, под старой яблоней. Там у него и стол дощатый, и скамейка для этого дела имеются. И лучше товарища капитана в обед не трогать, служебными вопросами не донимать. Потому что намекнул капитан, что и ему требуется от рож красноармейских иногда отдыхать, и все его намек поняли и приняли. Им-то что, три года отслужили и разбежались, а капитану всю жизнь на придурков любоваться, ни одна нервная система такого надругательства не выдержит. Но сержант Серебряков в этом смысле являлся исключением, причем двойным. Во-первых, отношения ученика и учителя все же сильно отличались от привычной армейской субординации. А во-вторых, у сержанта Серебрякова не рожа, а лицо, и это многое тоже меняло. Потому за казарму он пошел вполне уверенно, и подошел тоже уверенно — но у самого стола мужество вдруг его покинуло. Ну, это как всегда, в самый неподходящий момент.
— Садись, чудо, — вздохнул капитан и отставил тарелку. — Слезы вытри. Рассказывай.
— Товарищ капитан… почему⁈ — выпалил сержант Серебряков неожиданно для самого себя.
Ну вот, рассказал, называется. Неудачником родился — им же и помрет. Неудивительно, что круглое капитанское лицо от удивления вытянулось. Как бы не послал за такой рассказ… двигатели перебирать.
Глава 20
Почему «что»? — деликатно уточнил капитан. — Почему я тебя выделил в первый день? Или почему в сержанты произвел? Или, может, почему на машину посадил? Что тебе непонятно?
— Харпэ, товарищ капитан! — тут же возмутился Серебряков по привычке, часто его капитан донимал подобными ехидными уточнениями. — Тут все понятно, я же о другом!
— Н-да? И почему я тебя выделил при первой встрече?
Сержант замолчал в затруднении. Как-то он об этом не задумывался раньше. Ну, выделил и выделил, что такого? За личные достоинства. Или еще проще — глянулся. Хотя чем он мог «глянуться»? Не девица все же. Маленький, дохленький… был тогда. И молчаливый. И вправду — за что?
— При чем тут это, — пробормотал он в результате. — Я хотел спросить, почему товарищ политрук ломает все, что вы в части наладили, и почему ему это позволено. Он же ваш подчиненный, заместитель! А вы смотрите и не возражаете!
Капитан с наслаждением отхлебнул чай. Прищурился.
— Так ты полагаешь, политрук — мой подчиненный?
— Конечно! Он же ваш заместитель! И вы капитан, а он…
— Вот тут ты, брат, сильно ошибаешься. Да, я командир роты, а он заместитель. Но — по политической части. А политическая часть — это, брат, очень серьезная штука. Я-то кто? Просто командир. А он, брат, делает так, чтоб вы из сброда балбесов стали настоящими советскими гражданами.
— Товарищ капитан, да вы в сто раз побольше его делаете!
— Не отрицаю. Но я, брат, просто служу. Командую авторотой, руковожу перевозкой военных грузов, обучаю солдат военному делу. Я так и в царской армии служил бы. И в польской. И в румынской. А наш политрук делает так, чтобы армия стала рабоче-крестьянской, большевистской, чтоб служила народу. Чуешь разницу?
— Вижу, а не чую! — сердито сказал сержант. — Он нажаловался начальству, те приехали и не разобравшись развалили всю боевую учебу! Вредитель он самый настоящий, а не политрук!
— И это не отрицаю, — спокойно согласился капитан. — Вредитель самый настоящий. Но только потому, что молодой, неопытный и малообразованный. Что не отменяет того, что он — политрук. Между прочим, политрук может меня от командования своей властью отстранить, дано ему такое право. Если увидит, что антисоветские действия совершаю. Пойми, брат: пока что политрук в армии — главная сила. Он же не просто так вам газеты читает и разъясняет прочитанное — он приучает вас жить не только своими мелкими интересами, но и нуждами страны, и всего мира. И он актив в роте создает, который должен дисциплину держать. Я дисциплину за счет наказаний и поощрений держу, это эффективно, но только пока я рядом. А дисциплина из идеологических соображений, из-за коммунистического мировоззрения — это, брат, совсем другое дело, это страшная сила. Чуешь разницу? Ах да, ты не чуешь, ты видишь…
Сержант Серебряков завистливо вздохнул. Как здорово объясняет капитан! Вроде бы шутливо, расслабленно, даже чай пьет, но логика в разъяснениях железная, не подкопаешься! Сразу все ясно и понятно. Но…
— Я понял, товарищ капитан. Политрук в роте — главный. Тогда ж зачем он боевую учебу поломал? Чем она вредила воспитанию советского человека?
— Да по неумелости, — пожал плечами капитан. — Строевую подготовку на плацу проводить много ума не надо, вот он и привел роту к привычному. Его самого так в училище гоняли, он сюда знакомый образ действий перетащил, потому что другого не знает. Боевая учеба — это ж, брат, дело сложное, требующее знаний, а кроме того — времени и денег. Мы на учебе и патронов уйму жжем, и бензину столько же, и форму рвем. И на первый взгляд без толку. Вот начальство обозлилось и запретило всё разом. И их даже в чем-то можно понять. Рабоче-крестьянской нашей армии много чего жизненно не хватает, а тут мы, такие наглые, палим бензин тоннами, а перевозим грузов меньше других. Меня за такие фокусы из Киевского особого поперли с понижением, я так-то майором раньше был. И отсюда выперли б, да солдат учить некому. Грамотных командиров нехватка жуткая, а командир нашего полка — мужик умный и понимающий, вот он и дал мне добро на создание учебно-боевой роты, и поддерживает незримо, как может. Мы, между прочим, обученными водителями всю дивизию обеспечиваем. Ты же сам недавно ругался, мол, только сделаем из балбесов настоящих шоферов, как их забирают и других балбесов присылают, похлеще первых. Вот такие, брат, у нас с тобой дела.
— Товарищ капитан, так если у политработников сила, что ж вы не среди них? — пробормотал сержант. — Вы со своими знаниями сколько полезного для армии сделали бы!
— М-да? Ну поменяй нас местами, и что получится? Грамотный старший политрук Ким и старший лейтенант Тимофеев со своей семилеткой и политическим училищем в командирах роты. А ротой ежедневно командовать требуется, солдат обучать шоферскому делу, техническое обслуживание машин проводить. И много наш лейтенант наруководит? Тут строевой подготовкой не обойдешься. Нет, брат, каждый хорош на своем месте.
— Политрук — не очень хорош! — неуступчиво поджал губы сержант.
— Научится потихоньку. Нехватка командиров жуткая, негде толковых взять, понимаешь? А нам, чтоб ты знал, передислокация ближе к границе предстоит вместе со всем полком. А передислокация к западной границе, считай, ничем от боевой операции не отличается. И потери у нас будут, и трудности такие, что врагу не пожелаешь. Я нашего политрука работой по самые жабры загружу, глядишь, человеком станет. Или хотя бы обучение новобранцев русскому языка с тебя снимет, все легче.
— Броневые вставки из автомашин тоже снимать? — неохотно спросил сержант. — Если уж мы по политруковским понятиям теперь живем?
— Вставки, — поморщился капитан и поднялся. — Вот, кстати, хороший пример эти вставки. Бронированная дверца жизнь водителя не раз спасет. И вроде бы приказ снять вставки — настоящее вредительство.
— Вредительство и есть!
— А теперь вот о чем вспомни: стране не хватает металла на самое нужное. Катастрофически не хватает. У нас кабины грузовиков фанерные. У нас истребители — фанерные. У нас в штурмовых самолетах броня идет только на бронеспинки кресел пилотов, на остальное не хватает. И вот с этой точки зрения уже наши левые, не очень честным путем добытые бронелисты на вставки для кабин выглядят вредительством. Того, что мы себе утащили, может, не хватит для штурмовиков, и будут большие потери среди летчиков, а их, брат, готовить посложнее, чем шоферов. Так что, брат, давай-ка поменьше такими словами бросаться. Вредительства хватает, но основное от неумелости идет, от неграмотности. Чуешь, к чему я?
