И вот снова стоит Дмитрий Иванович у окна и невидяще вдаль смотрит. Снова случилось что-то страшное. Подошла к нему Галка, нежно прижалась, голову ему на плечо положила. Вздохнул любимый муж. И твердо сказал:

— Нам надо развестись. Срочно. Прямо завтра разведемся, и уезжай с детьми подальше отсюда. Машину я дам.

— Нам надо развестись! — твердо повторил он.

На нее накатила обида, да такая жгучая, что слезы из глаз закапали сами по себе. За что⁈ А она так надеялась, что все семейные бури позади! И два «якоря» подрастают, милые Сашка с Люськой! Он и их хочет бросить⁈

— За что⁈ — спросила она с мукой в голосе.

Поморщился недовольно муж. Точно так, как будто услышал от нее очередную глупость на спецсеминаре по вычислительным методам.

— Неверный вопрос. Все мои педагогические труды привели к поразительно бесплодным результатам. И она еще называется советским инженером.

Галина мгновенно взбесилась. Сколько можно учить⁈ Она — мать двоих детей и взрослый человек! Гад!

— Димка, прекрати немедленно! — сердито потребовала она. — Да, я понимаю, что мой вопрос «за что?» подразумевает мою же вину! А вопрос «почему?» выставляет меня деревенской дурочкой, требующей разъяснить очевидные вещи! И в любом случае я оказываюсь неправой! Зануда!

— А ты неплохо изучила мои приемчики! — бессовестно улыбнулся он. Потом обнял и вытер ей слезы. И к Галке сразу вернулось спокойствие. Все в порядке, муж рядом. А она — влюбленная дура.

— Правильное слово — «объяснись», — с усмешкой подсказал муж. — Не «объясни», а «объяснись». И ситуация сразу разворачивается против меня. Теперь уже я виноват получаюсь. Чувствуешь разницу?

— Вот и объяснись!

— Вот и объясняюсь.

Он мягко развернул ее к окну.

— Полнеба светится, — тихо сказал он. — Строительство первой очереди Комбината завершается. Это, Галка, пылают костры революции. На них мы и сгорим.

Она молча ждала страшное продолжение. Почему-то она поверила мужу сразу и безоговорочно. Видимо, что-то копилось и у нее в подсознании и теперь получило свое подтверждение.

— Белович арестован, Галка. Камышин и Гузь арестованы, осуждены и расстреляны. Баумгертнер в специзоляторе, а для него это смерть, ему ведь за восемьдесят. Стройка потеряла больше тридцати инженеров только за этот год. Это, Галка, расправа. Мы следующие.

— Они, которых арестовали… они виноваты?

— Конечно, они виноваты. Стройка ведется с такими нарушениями и несоблюдением темпов, что расстреливать надо всех. В том числе и меня.

— Дима, тогда почему ты…

— А что я мог сделать? — сердито сказал он. — Что? Партия поставила нам задачу за пять лет построить Комбинат. В открытой, продуваемой ветрами степи. Дорог нет. Жилья нет. Воды нет. Электричества нет. Тепла нет. Есть только руда — будущий металл, в котором дико нуждается наше молодое государство. Строители — двадцать тысяч заключенных и десять тысяч вольнонаемных, в основном охрана. Советских инженеров — жуткая нехватка. Царским инженерам нет доверия, и их тоже жуткая нехватка. Как строить⁈ А задача поставлена. Вот и строили… в сорокаградусные морозы, когда строить нельзя. Руками неквалифицированных заключенных, чего делать нельзя. Без общего плана строительства, что запрещено на уровне обычной логики, потому что ведет к диким неоправданным затратам. Под руководством неопытных инженеров, что просто преступно. Руками голодающих рабочих строили, которые жили в землянках, как рабы в древности. При страшной текучке инженеров, при грубом вмешательстве в стройку необразованных политработников. Пятнадцать тысяч заключенных похоронили в Сухой балке, практически весь состав первостроителей заморили голодом, болезнями и жуткими условиями труда. Но построили. Криво, косо, кое-как. На производстве постоянные аварии. Нас за такую работу расстрелять надо по-хорошему. Вот и расстреливают. Ищут виноватых и расстреливают. Я в числе виноватых. Это же я просчитывал на коленке прочность временных сооружений. Которые вдруг оказались постоянными. Галка, ты тоже безусловно окажешься под ударом. Всех, обеспечивавших райскую жизнь американским инженерам, прижмут к ногтю, это ясно как дважды два. Так что срочно разводись, возвращай девичью фамилию, хватай в охапку детей и исчезай на просторах нашей необъятной, пока не поздно. Без вас у меня… будет больше маневра.

Она посмотрела в окно, на гигантское зарево, и ей стало страшно. Костер революции… такой многих сожжет!

— Дима, — сказала она. — Но ведь получается, что партия поставила невыполнимую задачу, вы ее выполнили, как смогли, и вас же теперь за это истребляют? У нас в руководстве страны засели враги, да?

— Если б это было так просто! — вздохнул мужчина. — Не враги, Галка, вот что самое плохое. Уж врагов я бы лично передушил, а Любка бы помогла. Враги — легко решаемая проблема…

— Не понимаю, — призналась она беспомощно.

— Да это просто. Вот смотри…

Он покрутил головой, подошел к шахматному столику, на котором днем она разбирала теорию дебютов, и сгреб с него три фигуры.

Работа государства, Галка — это как номер жонглера…

— Что?

Ты смотри, смотри, вопросы потом.

Миг — и шахматные фигурки залетали над руками мужчины причудливым танцем.

— Жонглирование, Галка — технически сложное искусство. Можно бы жонглировать одинаковыми шариками, так проще, но у меня шахматные фигурки. Они все разные по форме, хватать неудобно, вес разный, оттого и кидать каждую необходимо с разной, строго отмеренной силой. Но этого жонглеру мало, и он встает на свободно висящий канат, и задача резко усложняется. Нужно следить за фигурками, каждую кидать с разной силой, менять способы жонглирования для зрелищности, одновременно удерживать равновесие и не забывать, что под канатом — головы людей, на которые лучше не ронять ничего и самому не падать. И еще — у меня три фигурки, но их может быть и пять, и больше. Это само по себе чрезвычайно сложно, а на канате сложнее стократно. Зато получается феноменально красивый номер.

Фигурки с легким стуком вернулись в руки мужчины.

— Вот точно так и государством управляют, — вздохнул он. — Тысячи задач одномоментно летают в разуме руководителя, и все они взаимосвязанные, то есть изменение в одной тут же вызывает изменения в остальных, и еще нужно следить за равновесием, то есть за внешнеполитической обстановкой… Это, Галка, работа, и работа чрезвычайно сложная. Жонглировать несколько лет учатся, и природные данные нужны. А для руководства государством требуется гораздо больше. Образование в первую очередь, большой практический опыт, солидная управленческая культура… и огромная готовая база. А у нас — база разрушена гражданской войной, профессиональных управленцев истребили или выгнали за границу, а управлять взялись помощники аптекарей, землемеры, слесари, учителя… да профессиональные заговорщики в огромных количествах. Результат — государство заклинило. Фигурки посыпались на головы зрителей, жонглер потерял равновесие и упал.

— Все-то ты, Димка, врешь! — недоверчиво сказала она. — Вот же оно, наше первое социалистическое государство, за окном!

— Вот именно, — хмуро сказал он. — Государство. Но какое? Жонглировать-то не получается. И тогда начали упрощать номер. Стали контролировать не пять фигурок, не три, а одну. И не фигурку, а гладкий шарик, с ним проще. И с канатом решили не рисковать, понизу ходить проще. А что там, внизу, головы людей — так кто их считает? Новые народятся. И — пошел номер жонглера. Только такой, что на него и глядеть неохота. Ходит человек по головам людей и шарик из руки в руку перекладывает. Зачем ему разные фигурки, личности с образованием и собственным мнением? С ними же сложно, с ними не получается жонглировать! Вот шарик, с ним проще! Ему, шарику, отдай приказ построить Комбинат, и достаточно! А уж шарик нагонит подневольного народу да заставит! А за то, что номер уродливым получился, всегда виноватых можно найти и расстрелять. Вот умные, например, всегда виноваты. Потому что видят уродливость номера, недовольны, негодуют и негодования своего не скрывают. Умные — они действительно враги по всем параметрам, хватай любого и не ошибешься. Вот так, Галка, мы и живем. Вот потому тебе и надо исчезнуть. А я уж тут, с развязанными руками… много чего смогу.