1

— Просто поцеловать? — недоверчиво уточнил Марат.

Любка молча кивнула.

— И станем взрослыми?

— Ага.

И Любка шмыгнула носом. Ей, как и остальным, было страшновато. Бабаня за утянутый оберег ничего не скажет, она почти слепая, не заметит. А все равно страшновато. Черные силы нельзя просить о помощи, то всем известно! Они помогут, да, но потом такую плату заберут!

— Попробуем? — робко предложил Димка. — Ну поцелуем, что нам сделается?

— А потом как стребуют с нас жизни родных! — угрюмо сказал Колька.

— И где теи родные? — так же угрюмо заметил Марат. — Они уже там. Батяню на германской убили, мамку беляки порубили, младших холера прибрала. А у тебя, Колька, если мамка умрет, может, ей оно и лучше будет, отмучается болезная. Она и так чуть живая, а еще вас тянуть.

И ребята молча уставились на реку.

Над страной бушевал огонь гражданской войны, выкашивал взрослых пулями, осколками и тифом, а их дети… дети оставались сами по себе. Тут бы взрослым с голоду не помереть, не до чужих детей. Города полнились бродяжками, помирали и исчезали из жизни они без счету, но те, кто выживали, сбивались в злобные стайки. Компании подбирались иногда весьма причудливые, но эта, пожалуй, и из их ряда выбивалась.

Во-первых, у нее не было старшего. Обычно бродяжки сбивались вокруг того, кто постарше, а лучше вокруг взрослого. Вокруг того, кто посильнее, кто может защитить. А чаще, конечно, заставить и принудить. А у этой компании взрослого главаря не было. Был Марат, крепкий широкогрудый мальчишка, да только не старше остальных. Те же малые двенадцать лет. А что чуть повыше и заметно сильнее, так оно понятно — из семьи потомственных грузчиков. Да только где та семья…

Во-вторых, компании обычно собирались из одной среды. «Котловые» с Марьяновской — сплошь босота с Хитрого рынка, чужие к ним не прибивались, могли зарезать ни за что. «Портовые» — и так понятно, кто такие, они и до гражданской там же промышляли. «Вокзальные» — вот те да, те особенные, среди «вокзальных» и дети «бывших» попадались, и грамотные, и иноверцы, и командовал «вокзальными» настоящий взрослый вор. Но вот сельских там не встречалось, не приспособлены туповатые сельские к вокзальному промыслу, там и сметка требовалась, и ум, шустрость, а более того знание городских да дорожных порядков.

А в этой компании: Марат да Левка — бродяжки пришлые откуда-то с юга, причем Левка из нехристей, Димка из семьи приказчика, вырезанной грабителями в самом начале гражданской, Колька из благородных, а Любка вовсе не городская, с бабкой в пригородном селе пробавляется, а родителей после тифа прикопали. На всех пятерых взрослой родни — бабка почти слепая, на паперти христарадничает, да бледная болезненная женщина, колькина мамка. Тяжело бывшей благородной на фабрике, как заболела два года назад, так и не поправляется, тихо угасает, но все пытается младшую доченьку хоть чем-то накормить, на старшего уже не остается. Тяжелые в стране времена, голодные, не до жалости. Ну а Димка к сапожнику прибился, к беспросветному пьянице. Сапожник и не родня вовсе, так, земляк отца димкиного, из одной деревни они когда-то пошли в люди. Злой и бьет он Димку частенько, ну хоть ночевать пускает под крышу.

Так что голодная у компании жизнь, очень голодная. Иногда — вот как сейчас, по весне — хоть ложись и помирай, до того в животе пусто. А тут Любка. Притащила какую-то круглую железяку. Уверяет, что если поцеловать, враз взрослым станешь. Сказки, конечно, а вдруг правда? Жрать хочется, аж терпеть невмоготу. А взрослые работу могут найти, а на работе паек дают. Маленький паек, но у них сейчас и того нет. Да у них ничего нет. На Любке платьице драное непонятного цвета и вытертая до дыр бабкина кофта, а на мальчишках и того меньше. Как есть оборванцы, босота с Болотного конца. Такие ни сказкам, ни чужим обещаниям не верят, научила жизнь лучше всякого учебника. Но все же — вдруг правда? Да и делов-то — медяшку поцеловать. Да только страшновато. Все знают — черные силы задарма не помогают, а плата у них всегда страшная. Почему черные? А какие ж еще? Белых сил и нет на свете. Вон поп из церкви, что на Сенной, говорил про благодать, и что? Пришли солдаты, попа арестовали, крест с маковки сшибли, у входа бойца с винтарем поставили, теперь там склад военного имущества. А Христос даже не пикнул. Левка с Маратом лазили в церковь через решетку — седла там да ящики какие-то. Все тяжелое, большое, через решетку не протолкнуть. Через решетку только Левка пролезть может, потому что тощий и маленький, а седло никак не пролазит. Так и ушли ни с чем. Левка с голодухи тогда и слег, лежит на чердаке на тряпье всяком и никак встать не может, вчетвером друзья у речки сидят.

— Любка, ты хотела кусочков Левке принести, получилось? — нарушил молчание Марат.

— Принесла, — шмыгнула носом Любка. — Получше выбрала, плесневелые в сторону убрала, мы их с бабаней потом сварим, и будет хлебово.

— Пойдем Левку кормить, только воды еще возьмем, — решил Марат и поднялся первым.

Друзья сглотнули голодную слюну и потянулись следом. Корочки они и сами не прочь отведать, хоть и стыдно. Но стыд не голод, его легко перетерпеть. Только Марат сказал — Левке. И Любка Левке объедки, собранные на паперти бабкой, принесла, не съела сама по дороге. Потому что понимает — они-то еще бегают, а Левке совсем плохо. И друзья то же понимают, потому глотают голодную слюну и помалкивают.

Марат и Левка жили на чердаке фабричного барака. Взрослые туда не лазили, боялись провалиться на гнилье, а мальчишки легкие, мальчишкам можно. Ну и Любке тоже, она ж своя, совсем как мальчишка, только Любка. Так что огляделись, убедились, что никто не смотрит и уши не надерет, и прямо по стенке наверх, под крышу. А что? В стене такие щели, что пальцы легко можно просунуть, а больше и не надо.

А Левка был совсем плох. Почти прозрачный стал, и глаза мутные. В тряпье его почти и не видно.

— Левушка, мы тебе поесть принесли, — дрогнувшим голосом позвал Марат. — Корочек с водичкой. Они мягкие с водичкой, ты поешь, а?

Никого не осталось на свете у Марата, всю родню лихоманка военная прибрала, вот только Левка вместо младшего брата. А теперь и он умирает.

— Ничего не хочу, — тихо прошептал Левка. — Мне сейчас хорошо. Ешьте сами. Вам нужнее. А я… с братьями увижусь, с сестренками. Они там, наверно, меня заждались. Семеро нас было, последний я задержался.

— Левка, да попей хоть водички!

Но Левка светло улыбнулся и закрыл глаза.

— Ы-ы-ы! — сдавленно выдохнул Марат. — Левка, не оставляй меня, сгину! Любка, давай сюда свою железяку, нет сил смотреть!

— Вместе, — серьезно сказала Любка. — Ребята, вместе. Всегда компанией отбивались, так и дальше по жизни пойдем! В смерть и пламя — вместе!

Первой поцеловала затертую медяшку и передала Марату.

Она же и упала первой.

— Обманула тебя бабка, — угрюмо сказал Марат, когда пришел в себя. — Как были маленькие, так и остались.

— Не обманула, — возразила Любка. — Бабаня говорила — умом взрослые, не телом.

— Что ж не предупредила, Любка⁈ Что мне ум? Кто меня, маленького, на работу возьмет, паек выдаст, кто? Взрослые на бирже труда стоят, очередь на две улицы растянулась, дети кому нужны? Эх, Любка! И бабка твоя из ума выжила!

— Она, может, и выжила, — обиженно дрогнул голос у Любки. — Только кормит она меня. Как может, так и кормит. Сердце у ней доброе. А ум… старая она.

— Не скажи, Марат, ум тоже пригодится, — пробормотал Колька и сел. — Любаша, а бабка твоя не говорила, чей ум? А то я сейчас столько знаю, что страшно как-то. Я сейчас и инженер, и военный, и доктор…

— Доктор? — встрепенулся Марат.

— Доктор, Марат, доктор. Знаю я теперь, чем Левку напоить, чтоб очухался. В лес нам надо, корней накопать.