— Инструмент — государственная собственность.

И столько в его голосе прозвучало угрозы, что лейтенант замешкался, а потом и вовсе отступил. Государственная собственность… с ней не шутят! С ней, если неправильно себя поведешь, такие выводы могут последовать — расстрельная стенка избавлением покажется! Так что девочка с чистыми синими глазами кивнула и исчезла беспрепятственно, а лейтенант Коляда от злости на свой испуг тут же взял музыканта на болевой прием. Сержант Быков на специальных курсах этот прием тоже изучал. Хороший прием, болезненный и очень надежный. Против такого силача, как сержант, не очень эффективный, но хлюпика вроде музыканта им можно в бараний рог свернуть.

И — снова не получилось.

— Поаккуратней с рукой, — абсолютно спокойно предупредил музыкант. — Я ей работаю.

А когда лейтенант Коляда не внял, как-то хитро провернулся и выпрямился уже свободным. И что-то такое в его глазах увидел лейтенант, что попятился. Но тут уже сержант Быков не сплоховал, аккуратно зафиксировал музыканта сбоку и тихонько сообщил ему на ушко, чтоб окружающих не смущать:

— ВЧК-ОГПУ. Гражданин, вы задержаны. Пройдемте к машине.

Но куда там «не смущать». Как музыканту руки крутили, половина площади видела. И ансамбль его, дети с пионерскими галстуками, смотрели на происходящее широко распахнутыми и непонимающими глазами.

Впрочем, никто не вмешался, не попытался музыканта освободить. Так оно на задержаниях обычно и бывало, и даже красные командиры сдавали свои наградные револьверы и покорно топали к машине. Вот и музыкант пошел. Только дернулся еле заметно, когда лейтенант со злости саданул ему по почкам, но капитан недовольно поморщился, лейтенант сигнал считал правильно и отстал, побежал за дорожным чемоданом музыканта. Личные вещи задержанного — там много интересного может обнаружиться.

До местного управления ГПУ доехали спокойно. Железок под колеса больше никто не бросал, капитан молчал, ну а если молчит капитан, сержанту тем более не стоит рот раскрывать. Та что сержант тоже молчал, только поглядывал на задержанного и все более впадал в недоумение. Несмотря на свой статус стажера, поработать сначала в армии, а потом в органах госбезопасности сержант успел прилично и типы людей представлял, да и определял, неплохо — очень полезный вообще-то в работе навык. Но на музыканте застрял.

Вот насчет себя самого сержант, например, не обольщался. Он по сути кто? Да простой деревенский парень, которого силушкой бог не обидел. И картина мира у сержанта простая: погнали наши городских! Дрался он не то чтобы охотно, но погонять чужих никогда не упускал случая, ибо считал это правильным. Потому и в госбезопасность пошел — чтоб контру гонять!

И личность лейтенанта Коляды у сержанта не вызывала вопросов. Встречал он по жизни таких, очень часто встречал! Лейтенант — главарь хулиганской шайки и по духу, и по ухваткам, большой любитель поиздеваться, показать свою власть и силу, лейтенант сержанту полностью понятен.

И капитан Галан понятен. Умен и расчетлив капитан, и циничен до мозга костей. Драться и издеваться капитан не любит, безжалостно давит только тех, кто мешает его успеху. Наверняка сначала безошибочно пробился в партийные вожаки, оттуда дальше во власть, и в ВЧК-ОГПУ занял самое козырное место, всех растолкал. Работа против контры — это вам не борьба с бандитизмом, где и стреляют, и финку в бок норовят вогнать. Работа против контры — она чистая, интеллигентная. А почету несравненно больше.

Та что понятен капитан сержанту.

А вот задержанный — нет. Ясно, что музыкант к уголовному миру отношения не имеет, вон какая у него речь правильная. Да и — музыкант. Но и от контры разительно отличается. Не пытается требовать, угрожать, пугать громкими именами. Не кричит, что арест — чудовищная ошибка… Но он и не безвинный гражданин. Безвинные — те после ареста растерянные сидят, пришибленные, ничего не понимающие. А этот… якобы музыкант сидит себе спокойно, на подпирающего бок громилу-сержанта не обращает внимания, на капитана поглядывает с легким презрением… и этим презрением вроде бы смахивает на кого-нибудь из «бывших» — но только смахивает. Сержант видел его на сцене, видел, как он смотрит на своих детей из ансамбля — «бывшие» так на детей рабочих не смотрят. «Бывшие» — они себя от быдла очень четко отделяют и дистанции этой никогда не нарушают, они в возвышенности своей над толпой силу берут, гордость. А музыкант этот с детьми был заодно, во всем это на концерте чувствовалось.

И вдруг мелькнула у сержанта чудовищная мысль, что «музыкант» — вовсе и не музыкант, а кто-то из своих. Из ВЧК-ОГПУ. Или еще выше. Уж очень спокоен. Как будто в родную стихию попал. Вот только музыка… Такой талант красной книжицей госбезопасности не купишь, такой талант зарабатывается каждодневным трудом за инструментом. Ну и кто он тогда, этот… Леон Ким? Или прав, как всегда, капитан, заявив: «Поймаем — спросим»?

Еще больше утвердился сержант в своих подозрениях, когда прибыли к местному управлению ГПУ. Обычные граждане на управление смотрят как? Да со страхом, с опасением в основном. Иногда — с уважением. А этот задержанный смотрел привычно, как на свое место работы. Скользнул взглядом по паре дежурных машин, по часовому у входа, одобрительно кивнул крепким решеткам на окнах первого этажа.

Капитану его спокойствие не очень понравилось. Со спокойным клиентом работать тяжело. Спокойному клиенту надо серьезные обвинения предъявлять, да еще подкрепленные весомыми фактами, спокойного клиента «на арапа» не возьмешь. А это — долгая, кропотливая работа, которую никто не любит. Так что усмехнулся капитан и коротко приказал:

— В камеру его. Пусть подумает.

Сержант Быков исполнительно кивнул. В камеру — значит, в камеру. Ход понятный и эффективный. Сержант и сам такое решение принял бы. Посидит пару суток без еды, в темноте и тесноте, переполненный тревогой о своей судьбе — глядишь, спокойствия поубавится. И появится желание сотрудничать со следствием, чтоб поскорей закончился этот кошмар. Ну или хотя бы страх в душе поселится. С запуганными тоже легко работать.

И — не получилось в очередной раз. Музыкант скользнул отстраненным взглядом по лицу капитана — и вдруг тяжело усмехнулся:

— Леонид Галан, да? Какая встреча. Тебя, значит, не выгнали за пьянку? Так не за пьянку надо было выгонять, совсем за другое. Помнишь дело сына купчихи Хвостовой? Того, который тебя, гнида предательская, от охранки в своем доме прятал? Вижу, помнишь. И я помню. Вот за что тебя следовало выгнать. Не докопались тогда товарищи чекисты до истины. Но теперь докопаются, обещаю.

Сержант стоял совсем близко, потому и заметил, что капитан даже дышать перестал. Нет, он не испугался, капитану страх, по мнению сержанта, вообще неведом — капитан сейчас с бешеной скоростью анализировал ситуацию, вырабатывал наилучшую тактику поведения.

— Отставить! — в результате отрывисто скомандовал капитан. — В кабинет его.

Музыкант удовлетворенно кивнул, развернулся и пошел, как хозяин положения. И даже при сопровождающих лицах. Сержант Быков с одной стороны, лейтенант Коляда с другой. А капитан сзади пристроился. Сержант Быков случайно его взгляд перехватил, направленный в спину задержанному — и передернуло сержанта. После таких взглядов задержанные в ГПУ долго не живут. И вообще — не живут.

В кабинете, выделенном московской опергруппе, сержант усадил задержанного на допросный стул. Хороший стул, крепкий — и к полу привинчен. И стол тоже. Так что, появись у какого задержанного отчаянная мысль стулом работника ВЧК-ОГПУ садануть или столом грудину проломить — не выйдет. Как искренне считал сержант, вошедшему в кабинет и севшему на допросный стул одна оставалась дорога. И вела она вовсе не в светлое будущее.

Капитан кивнул сержанту, чтоб оставался за спиной задержанного, давил своим близким присутствием. А лейтенант Коляда по собственной инициативе там же пристроился. Любил лейтенант это дело — давить.