— Не, детдомовский, — поморщился капитан. — Там после революции имена давали — без бутылки не поймешь. А Ким — это коммунистический интернационал молодежи. С этой стороны гражданин чист. И со всех остальных тоже.

— Но на чем-то же он прокололся? — раздраженно сказал лейтенант. — Если пришло распоряжение взять!

— Вот я и смотрю, — поморщился капитан. — Ищу несоответствия. И пока что не вижу. А прокололся он… пока что ни на чем. Информация на него пришла. Мол, очень странную музыку сочиняет. И исполняет. Западную. Буржуазную. Мы-то в музыкальных веяниях не очень, у нас своя специфика работы, но один бдительный товарищ, крепкий специалист в музыкальных вопросах, отметил и проинформировал. Да не нас проинформировал, паскуда, а комиссию партконтроля. Так что придется брать и серьезно спрашивать, чего он играет и откуда это взял. И не тянет ли это на разложение социалистического общества.

Капитан снова поморщился. Ему это дело явно не нравилось. Сержанту Быкову тоже. Информация… скажут тоже. Обыкновенный донос от завистливого коллеги. Сколько уже таких бумажек прошло через руки оперативной группы, не сосчитать. И в каждом доносе надо разобраться, установить истину. Может, человек вовсе не виновен. А пока разберешься — жизнь уже поломана, как и здоровье. Одна надежда — капитан. Заслуженный работник ВЧК-ОГПУ, двадцать пять лет на страже социалистического государства. Громадный опыт и волчья хватка. Уж капитан разберется.

— В целом — наша привычная, обыкновенная работа по контрреволюционным элементам, — подытожил капитан. — Вот только музыка… но брали мы и композиторов. Ладно, по коням. Этот деятель через час прибудет со своим коллективом на вокзал, там его и возьмем привычным порядком. Раньше встанем — раньше сядем, причем за стол с бутылочкой, а не куда вы подумали!

Сержант Быков снова внутренне поморщился. Работу свою он любил, считал, что воюет на первой линии, защищает завоевания революции от всякого непотребного люда, и глумливые алкогольные шуточки капитана резали слух и неприятно контрастировали со священными задачами органов госбезопасности. Но — начальство есть начальство, к тому же капитан Галан в работе отличался хваткой, крепким профессионализмом и нечеловеческой работоспособностью, и сержант гордился, что на стажировку попал именно к нему. Так что приходилось терпеть и считать, что пьянки капитана — последствие его сложной и опасной работы, где нервы на износ и сердце на разрыв.

Однако «по коням» получилось не сразу. На захват враждебного элемента абы какую машину не пошлешь, а разгонная «эмка», как только отъехала от управления, так и осела сразу на два колеса. Кто-то неизвестный с черными помыслами бросил перед управлением хитро изогнутые проволочки, вот на них колеса и пропоролись. Не всех, ох, не всех врагов социалистического государства еще истребили! Явных — тех вычистили под ноль, но много осталось тайных ненавистников!

И ладно бы одно колесо повредили, а то сразу два. А запаска — одна. Пока нашли, пока поменяли — время вышло. Примчались к вокзалу, злые, как черти, и уже без всяких надежд на удачный перехват клиента. Никуда он, конечно, от госбезопасности не денется, можно и в гостинице его принять, но гостиница — это двери, и иногда их приходилось ломать, что шумно, тяжело, неприятно и под ложечкой сосет от шанса получить пулю через филенку. А на вокзале иное дело. Подошел аккуратно сзади в толпе, прихватил под локоточки, и все дела.

Клиента все же успели перехватить на вокзале. Успели, но капитан Галан заметно поморщился. Почему успели-то? Да потому, что этот деятель устроил концерт прямо на привокзальной площади. И неплохой, надо признать, концерт, народ вокруг сцены стоял плотной толпой. И? Как брать-то? Не, можно, конечно, проломиться сквозь любую толпу, форма ОГПУ очень способствует повышенной проходимости, расступятся людишки, никуда не денутся, но сержант остро чувствовал, что неправильно это. Нельзя брать клиента на глазах множества свидетелей, с шумом, с криками. Вернее — можно, но нельзя, вот такая странная ситуация.

— Ждем, — процедил капитан. — Концерт послушаем. В последний раз человек выступает, можно сказать, прощальная гастроль.

И снова сержанта Быкова царапнул цинизм капитана. Дело в том, что Ваня Быков с детства и петь любил, и потанцевать умел с шиком и оттяжечкой, и происходящее на сцене его мгновенно очаровало и заворожило. А тут — «прощальная гастроль». Худой смуглый мужчина с сияющей трубой в руках не заслуживал такого пренебрежения, потому что был мастером с большой буквы. А уж дети его! Звонкие, чистые, как напряженный нерв! И все, как один, пионеры. Они — светлое будущее страны! Они — лучшие! Недаром их наградили путевкой во всесоюзную здравницу. Артек — это признание заслуг, публичное принятие в отряд строителей коммунизма!

Но исполнение — да, очень необычное. Что сержанта поразило больше всего — в ряду детей-музыкантов стояли пять барабанщиков. Не один, не два — пять! И барабанами своими они творили просто чудеса. Вот вроде бы знакомая песня, много раз слышанная в самом различном исполнении — «Бандьера росса». Песня правильная, революционная, настоящая рабоче-крестьянская! Но сколько ее слышал сержант, она всегда звучала бравурно, празднично, с уверенностью в победе. А тут как вступили глухим рокотом барабаны, аж мурашки по спине пробежали. А потом сводная группа девочек запела — без обычных улыбок, очень серьезно глядя на слушателей. И в их чистых голосах ясно, страшно вставала судьба тех, кто пел эту песню на баррикадах — они все погибли. И вдруг осознал сержант, что так ведь оно и было на самом деле. Те, кто первым поднялся в бой — тот первым и погиб. Первые революционеры на бой шли с ясным пониманием, что увидеть победу им не суждено. И песня эта — не радостный марш на самом деле, а горькая память о героях. И печальный финальный, мягкий голос волшебной трубы в руках руководителя — как клич лебединый в небесах…

Да, все же странную, очень необычную музыку исполняли дети. И как исполняли! Сержанта словно закружила и на крыльях унесла в небо мелодия, прихотливо украшенная многоголосием, звенящая чистыми детскими голосами, рельефная, акцентированная причудливыми восточными ритмами барабанов. И слова правильные, что-то про родину. Улетай на крыльях ветра ты в край родной, родная песня наша… да, как-то так. И душа сержанта чуть не улетела на родину вместе с песней.

Ну а заключительную песню детского концерта, ее страшную, нечеловеческую силу сержант запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Вроде и не встречавшаяся Ивану прежде, и не на русском, на испанском, но аж до костей пробирает, когда тихие детские голоса заявляют твердо: «Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо»! Гражданская война в Испании — она же совсем недавно отгремела, тут даже перевод не требуется — не сдадимся и не отступим, только так можно понять!

Сержант настолько пропал в удивительной музыке, что очнулся, только когда лейтенант Коляда толкнул в бок и зло прошипел:

— Работаем!

Но зато когда сержант пришел в себя, действовать начал без раздумий, решительно и быстро. Вообще его роль в оперативной группе заключалась в моральном подавлении. Когда сверху угрожающе нависает кто-то с комплекцией Вани Быкова, у любого драчуна пропадает желание сопротивляться. Вот сержант и рванул вперед подавлять и пугать.

И — не получилось. Окружил руководителя детского ансамбля хоровод восторженных поклонников, девушек в большинстве, не враз растолкаешь — да и неудобно как-то толкать девушек, неправильно. И еще у сержанта появилось ничем не обоснованное, но твердое убеждение, что клиент их заметил. Заметил, понял, что чекисты по его душу явились, и какие-то выводы сделал. И вдруг передал футляр со своей волшебной трубой девочке-солистке. И сказал ей тихо и со значением:

— Маша, ты знаешь, что делать.

Сержант в это мгновение уже совсем рядом был и все прекрасно услышал. И лейтенант Коляда услышал и тут же дернулся за футляром. Но музыкант вдруг сказал негромко, но властно: