— Ну и моя группа «молодых инженеров» тоже… там, — вздохнул Дмитрий. — Добровольцы, горячие сердца… Я понял. Но ты добивай, Колька, не жалей.

— Добиваю. Да, мы победили. Снова прошли по лезвию ножа над пропастью вместе со страной. Но цена победы неподъемна. Выбиты лучшие, а кто уцелел, души сожгли на войне. Такого нагляделись, что веры в человечество поубавилось очень сильно. Нам не с кем строить светлое будущее. Не с кем. Романтиков революции больше нет. Есть сильное государство. Свободомыслие давится, а после войны будет давиться с особым ожесточением, чтобы поколение победителей вдруг не возомнило себя хозяевами страны. Это — квалифицированное мнение Теоретического общества Организации Старых Большевиков. Я к нему присоединяюсь. Мы сейчас строим и продолжим строить сильное государство, не светлое будущее нашей мечты, такова реальность.

— Что бы они там понимали! — сердито выпалил Дмитрий. — Сидят в своей Аргентине, теории строят! Просрали революцию! Мы им сколько развединформации добыли, жизнями рисковали, детство свое на шпионские дела угробили, а они⁈ Соплежуи! Сдались без борьбы!

— Чтоб бороться, надо хотя бы понимать, за что борешься, — заметил Николай. — А с пониманием у нас и сейчас большие проблемы. Теории социалистического строительства как не было, так и нет. Ну выбили бы старые большевики всех сторонников сильного государства — а дальше? Погрязнуть в партийных спорах, когда надо экономику поднимать и крепить оборону? С этими задачами может справиться только сильное государство, так пока что считается. Если б я, Дима, точно знал, что делать, я бы лично перестрелял кого требуется, были у меня такие возможности. Но я… на своем уровне специалист. Работу госпиталя могу организовать, людей могу лечить. И не более. Да и все мы такие. Практики.

— Ты не знаешь, что делать, Димка не знает, что делать — и что тогда делать⁈ — сердито буркнула Любка.

— Почему это я не знаю? — усмехнулся Николай. — Знаю. Надо жить. Всеми силами строить социализм. Теоретическое общество полагает, что точка невозврата давно пройдена, но тут я с ними не согласен. Мы через такую войну всем народом прошли по лезвию ножа! Это что-то да значит! Я считаю, у нас есть еще надежда на светлое будущее. Вырастет новое поколение. Станут получше условия жизни. Подрастут грамотные специалисты. Воспитаем новых кимовцев… и прорвемся в светлое будущее. Мы же решили идти вместе с большевиками? Не отступимся?

Леон мягко улыбнулся и молча протянул ему свою руку. Поверх его руки легла жесткая ладошка Любки. Сверху, с ревнивой быстротой — крепкая спортивная ладонь Дмитрия…

— Маратик, — вдруг сказала Любка. — А я вот смотрю на тебя и думаю — а чего ты молчишь? И не как обычно молчишь, а мрачно? Мне, Маратик, от твоего молчания как-то не по себе. И почему не в форме? Ты же у нас профессиональный военный. А не в форме. А?

— Не в форме — потому что сокращение армии, — неохотно сказал Марат. — Скоро начнется. А я там… не ко двору пришелся.

— И кто ты сейчас?

— Капитан запаса. Начал войну капитаном, им и закончил. Обычное для армии дело. Да я не пропаду, Люба, не переживай. Хорошему шоферу всегда работа найдется.

— Угу, — задумчиво сказала Любка. — А сейчас ты куда?

— На кладбище.

На Марата уставились недоуменно все.

— Годовщина, — еще более неохотно сказал он. — У меня же семья была. Жена и двенадцать детей. Приемыши послевоенные, я к ним, как к родным, прикипел. Убили их на Западной Украине бандеровцы. Узнали, что семья офицера, и убили. А потом сожгли. Серебряков их защищал до последнего, с ними погиб. Лучший друг и семья. Надо помянуть.

— Мы с тобой, — твердо сказал Дмитрий. — Нам тоже… не стоит забывать. Засыпали наши юные мечты землей — но мы-то еще живы! Живы, Марат, и отплатим всем!

— Знаете что? — хмуро сказала Любка. — А я, пожалуй, вернусь на родину. Похоже, здесь для меня есть срочное дело. А то у нас государство сильное, но доброе. Пройдет лет пять, и выпустят на свободу убийц, и будут они жить-поживать. Еще и во власть пролезут. Так не пойдет. Костры революции должны такую мразь выжигать дотла. Марат, я тоже с тобой. Как в детстве — вместе сквозь огонь навсегда.

— Бойся! — прошипел Вано. — Испанка идет!

— Ну и что? — удивились друзья.

— Так мы ж на собрании должны сидеть!

— Испанка — тетка что надо, — убежденно сказал Серго. — На экзаменах зверствует, не без этого, а по жизни она с нами. В походы ходит, спектакли в СТЭМе ставит. А с собраний линяет еще побыстрее нас. Она их, как это… игнорирует, во. Так что стоим и не бежим.

Высокая худая преподавательница оглядела компанию бойкими глазами.

— Попались, компанерос? — хмыкнула она. — Согласна, лучше собрания может быть только столовая. Левое плечо вперед — шагом марш.

— Да я, Любовь Ивановна… — замялся Серго.

— На нуле, а остальные в минусе? Ну, это нормально. Топайте, угощаю. Вернее, подкупаю. Вы мне нужны. Топайте-топайте, а то комсоргу сдам. На расчленение.

Заинтригованные приятели потянулись следом за ней в студенческую столовую. По случаю общефакультетского собрания — неслыханное дело! — она оказалась полупустой. Повара на уклонистов от общественной деятельности зыркали недружелюбно, но проигнорировать компанию с преподавательницей во главе не осмелились.

— Эх, хорошо, а вкусно поесть еще лучше! — довольно потерла руки Испанка. — Да и не очень вкусно — тоже пойдет… чего замерли, como moai de Rapanui?

— Любовь Ивановна! — тут же возмутился Гиви. — Мы не эти самые, мы бравые мучачос!

— Балбесы вы малограмотные. Лопайте.

Ложки забрякали мгновенно и дружно.

— Любовь Ивановна, вы тоже не любительница собраний? — на правах старшекурсника чуть ли не приятельски спросил Серго. — А почему? Ведь они — важная часть общественной жизни, не?

Вилка замерла в пальцах женщины.

— Милый Серхио, — непринужденно сказала она на испанском. — Есть в дешевых книжонках Дюма один любопытный персонаж, шут. Он вез письмо и, когда ознакомился с содержанием, решил его перевести на древнегреческий и заучить, вроде как не понимая смысла — настолько информация оказалась опасной для носителя. Вам, советским оболтусам, древнегреческий не под силу, но испанский, надеюсь, я в ваши головы запихала? Вот твои вопросы лучше задавать на испанском.

— Ну да, — буркнул Серго. — В институте иностранных языков.

— Зато повара не поймут.

Серго развел руками и под смешки приятелей кое-как слепил свой вопрос на испанском. Преподавательница очаровательно поморщилась, но тыкать старшекурсника носом в ошибки при друзьях милостиво не стала.

— Да, я презираю бессмысленный официоз. Мы не для того разожгли костры революции. Не для собраний, на которых ничего не решается.

Друзья притихли. Они считали себя достаточно взрослыми, чтоб обсуждать с преподавателями самые разные темы, но подобная откровенность, и более того — смелость признаний… слегка пугали.

— Что, под веник готовы прятаться? — усмехнулась преподавательница понимающе. — Тоже мне, мучачос… кстати, моаи — это каменные статуи на острове Пасхи. Огромные каменные головы. Естественно, без мозгов.

— Вот умеете вы интеллигентно оскорбить, Любовь Ивановна! — буркнул Серго. — Натренировались на бесправных студентах.

— Даю право ответить, теперь ты правный студент! — оживилась Испанка и уставилась выжидательно.

— Вы не разжигали костры революции, — сказал Серго уверенно. — По возрасту не сходится. Так что с мозгами у нас все в порядке, несоответствия замечаем.

— Я, mi querido, в революции с десяти лет, — спокойно сообщила женщина. — Детства у меня не было — бросила в костер революции ради светлого будущего для вас. Как и мои друзья.

Приятели примолкли. Им, послевоенным детям, революционные времена казались далекой романтикой.

— Повезло, вы родились в эпоху подвигов, — уважительно сказал Серго. — И вы победили.

— Победили. Но нас совершенно не устраивает результат. Через четыре десятка лет власти большевиков мои лучшие студенты вынуждены ночами разгружать вагоны, чтоб не голодать, а их родители до сих пор живут в бараках и полжизни проводят в очередях — это совсем не то, о чем мы мечтали. Мы под пули вставали не ради вот этого всего непотребства.