— Мне решать не надо, — твердо заявил Марат. — Я друзей не брошу.

— Я тоже, — тихо сказала Любка. — Да и куда мне без вас?

А что вы на меня смотрите? — пожал плечами Димка. — Куда вы без меня? Кто торговался за нитки, не я, что ли? И бегаю я быстрее вас. И еще я теперь знаю, что такое интеграл, а вы не знаете и никогда не узнаете, вот!

— Вот и вставай, интеграл, — буркнул Марат. — Там Левке плохо, а ты тут лежишь, грязь на ногах сушишь.

До фабричного барака дошли, как обычно, но там попались на глаза местным проживальцам и по стенке забрались под вопли пьяного Колывана, чернорабочего с фабрики. Сильно ругался черный мужичонка, грязно, карами пугал, но его угроз никто не боялся. От Колывана сбежать легче легкого, а на чердак он сроду не полезет, побоится. Лестница аж черная от старости, и половины ступенек нет.

Левка не шевелился и глаз не открыл, но хотя бы дышал.

— Испей, Левушка! — жалобно попросил Марат. — Испей, полегчает!

И кружку Левке подсунул. Но у Левки даже ресницы не дрогнули. Тогда Колька решительно забрал у Марата кружку, одной рукой приподнял исхудавшего Левку, а другой ловко опрокинул содержимое кружки Левке в рот. Левка поперхнулся и закашлялся.

— Ты что творишь, ирод? — ахнул Марат.

— Лечу! — сердито отозвался Колька. — Мы, доктора, люди жестокие! Нам лечить надо, нам жалеть нельзя. Рот Левке раскрой, не стой столбом дубовым!

Вместе они кое-как напоили больного.

— Любаша, приложи Левке свой оберег, — решил Колька. — Вместе так вместе, негоже нехристя одного в беде бросать. Левка, целуй железяку, тебе говорю! А то ивовой корой напою, а она горькая!

Мальчик скривился, слабо шевельнулся и прикоснулся заветренными губами к оберегу. И обмяк без памяти.

— Только не умирай, Левушка, — жалобно попросил Марат. — Мы быстро, вот рыбы наловим и тебя накормим. Юшка рыбная — она дюже полезная!

Сеть Колька связал к ночи. Да и не сеть вовсе, а так, сетку для бредня, как он сказал. Мальчики смотрели, как он прилаживает к самодельной сетке кривые ветки вместо ручек, и неуверенно переглядывались.

— Колька! — наконец подал голос Димка. — Я не ною, у меня просто такой вопрос — ты с бреднем в нашу Грязнушку, что ли, полезешь?

— Ага.

— Там же топко!

— Топко, да не везде. Где по весне вода разлилась, не должно быть топко. И по камышам можно пройти. Наверно. У камышей корни клубком, удержат.

Ребята поежились. Весна же, вода ледяная, лихоманку запросто можно подхватить, и по голодухе уже не поправишься.

— Я пойду, — твердо сказал Колька. — У меня детство посытнее было, я крепкий. И Марат пойдет. А ваше дело — костер держать, чтоб было где сразу согреться и обсохнуть.

— Да вы хотя бы дня дождитесь!

— Концовские, — бросил Марат, и все замолчали.

Концовские — это да, они глазастые, они непонятное купанье на Грязнушке враз заметят. И тогда прощай и рыба, и бредень, концовские тоже голодные.

— Да, может, там и рыбы вовсе нет, — пробормотал неуверенно Димка. — Грязнушка — сущее болото. На Песчанке было б лучше.

— Далеко до Песчанки! — отрезал Колька. — И там чужие места. А еще там «портовые». А рыба в Грязнушке есть. Летом нету, а сейчас точно есть. Она на икромет в камыши прет. Ну, чего ждете? Разводите костер. Хворосту мало, но набрали же сухих конских катышей? Они тоже гореть должны.

Потом Димка с Любкой долго всматривались в темноту, вслушивались. Один раз вроде бы послышался вскрик, и Димка чуть не бросился спасать, Любка еле удержала. Сказано было — держать костер, вот и надо смотреть, чтоб не потух.

Колька с Маратом пришли по берегу, мокрые и вусмерть закоченевшие, даже зубами лязгать не могли. Сунулись чуть ли не в костер.

— Ну как, попалось чего? — жадно спросил Димка.

— А то. Сам посмотри.

Димка развернул клубок бредня и чуть не взвизгнул. Там была рыба. Много рыбы. Крупной, живой. А одна так совсем большая, почти с самого Димку, ну разве чуть поменьше, так ему по темноте почудилось.

Рыбу зажарили тут же на костре. И вдруг замялись как-то.

— Ешь первая, Любка, — неловко предложил Колька. — Совсем тощая, тебе расти надо.

Девочка посмотрела на друзей и вдруг заплакала. Так чудно, Любка — и плачет. Никогда не плакала, даже когда в драке нос разбивали, а тут разревелась, как маленькая. Но успокоилась и поела, и все с ней поели. Так тепло, так сытно стало! Так они еще ушицы сварили в котелке, и не просто так, а с кореньями, которые в лесочке накопали — вкусно!

Ушицу прямо из котелка хлебали поочередно, а самую наваристую гущу с донца Левке отнесли. Разбудили и накормили, целую лучинку ради этого дела пришлось спалить.

Левка встал через три дня. Ну, не то чтобы прямо сразу встал. Но сел кое-как сам, улыбнулся Марату жалко и пролепетал:

— Маратик, мне бы помыться, завонялся весь.

У Марата вдруг подозрительно заблестели глаза, шмыгнул носом он и отвернулся. А друзья сделали вид, что ничего не заметили. Марат — он же никогда не плачет, он из семьи грузчиков!

2

Колька вошел в их жалкую темную комнатку и прислонился спиной к косяку в ожидании ругани. И устал, и поближе к двери, выскочить легче, если маменька не в духе.

Но мать только посмотрела на него измученными глазами. Значит, снова с пайком задержка, и маленькую Веру кормить нечем. А уж как и на чем сама мать держится, Колька не представлял. Верно сказал Марат, скорее бы отмучилась, болезная. Не жизнь, каторга.

— Мама, я рыбы немного принес. Сварить надо бы, она свежая, быстро пропадет.

Маленькая Вера услышала о еде и заинтересованно высунулась из-под одеяла. Хорошее одеяло, до сих пор целое и теплое. Одна из немногих вещей, что остались еще с прошлой жизни. В этом одеяле занесли в барак совсем еще крохотную Верку, когда их выселили из флигеля, что в Конюшенном переулке. Целую телегу добра привезли тогда, да распродалось почти все за два голодных года. Что-то продалось, что-то украли. Вот одеяло осталось, оно для Верки, его никак нельзя продавать, хотя соседки не раз приценивались.

Колька не выдержал, улыбнулся живым темным глазкам сестренки и позвал:

— Верунька, вылазь, я тебе хлебушка принес. И брынзы кусочек. Она пахучая, но вкусная!

Девочка шустро схватила угощение и снова нырнула под одеяло, словно мышка в уютную норку.

— Гулять тебе надо, — дрогнувшим голосом сказал Колька. — Солнышко на улице. А солнышко — оно полезное.

— Не в чем ей гулять, выросла из обувки, другой нет, — неприязненно сказала мать. — Рыба, хлеб — откуда?

— Достал, — буркнул Колька.

— Воровать начал, — горько улыбнулась мать. — Не удержался.

— Достал, — упрямо повторил Колька. — Верке кушать надо. Она маленькая, ей расти да расти. И вы бы, маменька, тоже доставали б. Вон тетки с Сапуновской фабрики каждый выходной на Сенной с ситцем стоят. Выносят понемногу на себе и меняют на еду. И ваши с Трикотажки то ж самое делают. Хоть малый, а прибыток.

— Николай!

Женщина распрямилась, и словно сталь в темных глазах сверкнула.

— Я — шанинка! Ни одна курсистка до воровства не опустится! Ничего у меня не осталось, кроме чести, но честь свою не продам! И не смей осуждать мать!

Колька опустил голову, чтоб спрятать ответный блеск в глазах. Теперь, взрослым умом, он ее хорошо понимал. Шанинка. Слушательница знаменитых шанинских женских курсов, где царили свободомыслие и сострадание к нуждам рабочего класса. После переворота потерявшая свое положение, попавшая на самое дно жизни, где ее этот самый рабочий класс обворовал, а теперь притесняет и унижает. Да, может, у нее честь. Только уносить с фабрики наверняка не позволяют работницы. Сами уносят, ей не дают. Работницы с Болотного конца все передружились-породнились, а она — чужая. И никого не разжалобливают ее порядочность и сочувствие страданиям рабочего класса. Жестокое, голодное время.