Прошелся свободно по кабинету Николай Иванович, пиджак свой скинул и в белый халат облачился. И незнакомка то же самое проделала — в брючном костюме она была, ее стройность и волшебные формы особо подчеркивающем.

— Мы здесь жен ответственных товарищей в порядок и правильный вид приводим, Михаил Соломонович. Распорядок дня у них напряженный. Много сидеть приходится. Много стоять. И по партийной необходимости — иногда много пить. Да еще и годы идут. Вот и начинают у жен ответственных товарищей суставы побаливать. Нервы вразнос идут. Морщины образуются раньше времени. И головные боли часто мучают. Но жены ответственных товарищей всегда должны быть на высоте, им на государственных приемах превосходство советского строя иностранцам демонстрировать доверено. Легкий шаг должен быть у жен ответственных товарищей, свежая кожа и чарующий смех. Вот всем этим и многим другим мы здесь с товарищем Галиной и занимаемся. И знать об этих делах посторонним не стоит.

— Так я и не посторонний, — сглотнул товарищ Розенбаум.

— Потому и доверена тебе тайна. И чтоб всяческие сомнения тебя покинули, мы тебе часть врачебных секретов продемонстрируем. На себе оценишь. Для того сюда и шли. Раздевайся, Михаил Соломонович, ложись на кушетку.

Бросил неловкий взгляд на незнакомку комиссар. Не впервой ему при женщинах раздеваться. И сам раздевался, и женщин раздевал, ничего постыдного в том не видя. Но почему-то при незнакомке не поднимается рука к пряжке ремня.

— Галя, да отвернись ты, — усмехнулся начальник госпиталя.

Отвернулась женщина, а начальник госпиталя наоборот уставился пронзительным взглядом. Словно под рентгеном сбросил товарищ комиссар ремень, тяжело брякнула кобура маузера по стулу. Вот и гимнастерка туда же легла, и роскошные галифе следом.

— А ведь застужался ты, Михаил Соломонович, жестоко застужался. Вон как спину ведет. Мучают боли?

— Иногда, — коротко признался товарищ комиссар. Неловко ему почему-то при незнакомке о своих болячках говорить. Привык он в глазах женщин неотразимым красавцем выглядеть, высоченным богатырем.

— И контужен ты неоднократно, как и все, лично в атаку ходившие. И пара дырок лишних в теле. Геройская у тебя была юность, Михаил Соломонович.

Молча согласился с ним комиссар. Что было, то было. Уж такие были времена. Героическая эпоха, все героями были, никого судьба не берегла.

Лег он по указанию Николая Ивановича на кушетку. Прикрыли его легкой простыней. И прямо сквозь эту простыню прошлись по его телу руки — и мужские, и неожиданно сильные женские.

— Это, Михаил Соломонович, восточный массаж, — прозвучал над ним негромкий голос начальника госпиталя. — Особо секретная техника. Закрой глаза и наслаждайся. Сейчас тебе легко станет. И головные боли отступят. И сердце ровнее застучит. Не бережешь ты себя, герой.

Промолчал товарищ Розенбаум. Только отметил, что ничего про сердце не говорил, а доктор все равно знает. Значит, не врут, действительно умеет невозможное.

Закрыл он глаза и словно на теплых волнах закачался. Мяли и растягивали его тело умелые руки, растягивали и гладили. И действительно ушла куда-то боль, которую Михаил Соломонович давно считал неизбежной спутницей своей жизни. Тихо перекликались над ним голоса, мужской и чарующий женский, только непонятно перекликались, больше по латыни. А не успел освоить латынь бывший гимназист Мишка Розенбаум, позвали его властно фронты Гражданской войны.

Он и сам не заметил, что в какой-то момент заснул. И снилось ему невнятно, что сидит он на кушетке, женщина его сбоку обнимает и вопросы тихим голосом задает, а он на них послушно отвечает. Хороший такой сон, ласковый. И женщина на него таким лучистым взглядом смотрит, что так и хочется ей всю жизнь рассказать до донышка. Как маме. Очнулся — мужское и женское лицо над ним склонились, смотрят внимательно.

— Ты в порядке, Михаил Соломонович? Заснул, мы даже забеспокоились немножко.

— Устал, — признался комиссар. — Забыл, когда в последний раз высыпался.

— Ну тогда одевайся, Галя отвернется.

Хмыкнул весело товарищ Розенбаум. Зачем отворачиваться теперь-то, какой в этом смысл? Товарищ Галя все его тело своими пальцами исследовала и наверняка до самых мелких подробностей запомнила. Но отвернулась красавица послушно, потянулся он за одеждой — и неожиданно почувствовал, что абсолютно здоров. Как будто юность вернулась, когда еще не получил он пулю в бок, не разбило его близким разрывом снаряда. И сгибается легко, и разгибается без боли, и в голове такая ясность мыслей!

— Да ты волшебник, Николай Иванович! — изумленно сказал комиссар. — Или… товарищ Галя волшебница?

— Это просто наша работа, — ровным голосом сказал начальник госпиталя и незаметно у носа комиссара крепкий свой кулак сжал и продемонстрировал. — И, чтоб было понятней, Галя с женщинами работает, я с мужчинами. Только так и никак иначе. Просто сегодня особый день, у Гали учеба, потому мы вдвоем.

Товарищ Розенбаум понял это так, что не бордель здесь, а именно медицинский кабинет, и вздохнул украдкой. А он-то уж напланировал почаще сюда заглядывать… на лечение.

Тем не менее восточный массаж оказал некое волшебное воздействие, и вышли они из секретного здания вполне дружеской компанией. Правда, красавица Галя больше молчала, только улыбалась иногда тревожно и таинственно, но уж Михаил Соломонович около нее настоящим соловьем заливался. И договорились они с начальником госпиталя крепко дружить, ведь одно важное большевистское дело им поручено делать — защитников рабоче-крестьянского государства лечить да в строй обратно ставить. Вот этим и надо заниматься — комиссару со своей стороны, а докторам со своей.

И совсем почему-то вылетели из головы товарища Розенбаума указания, полученные в Политуправлении. Забыл о них товарищ комиссар и ни разу не вспомнил за все последующие дни. Вернее, не то чтобы не вспомнил, а… неважными они стали. Как бабка отшептала. И когда пришло сообщение из медицинского института, что не удалось разыскать бывшего комсорга, сгорел товарищ комсорг на ответственной комсомольской работе, кого-то не того поддержал и не к тем примкнул и поэтому чисто физически теперь не может сказать, под каким предлогом отказался от звания комсомольца товарищ Ким — только плечами пожал комиссар и убрал папку с личным делом начальника госпиталя на дальнюю полку в сейф. И когда позвонил товарищ Евдокимов, поинтересовался делами, лишь коротко отчитался, что работает, не вдаваясь в подробности, чем товарища Евдокимова явно озадачил. Но почему-то не обеспокоила товарища Розенбаума озадаченность начальника, положил он трубку и снова занялся своей непростой комиссарской работой. А работы было столько, что надорвешься такую глыбищу двигать. Тяжело, очень тяжело социалистические отношения входили в жизнь. Тут и с пьянством надо бороться, и с разгильдяйством, которым издавна славится русский народ, и с безграмотностью, и с неразберихой планового хозяйства, и еще с тысячей действительно проклятых задач и вызовов. Но не для того зажег костры революции лихой конник Мишка Розенбаум, чтоб перед трудностями отступить. Надо справляться, иного нет у страны пути.

Крепко загружен работой товарищ комиссар, совсем про отдых забыл и про сон тоже, а образ волшебной красавицы Гали из памяти все равно не стирается. Ходит комиссар по палатам, поддерживает бодрым словом больных, вникает в дела и беды госпиталя, помогает справляться с ними по мере сил, а глазами всех встречных женщин так и провожает, так и прощупывает. Но — не нашел комиссар красавицу Галю ни среди врачей, ни среди медсестер. Ну а санитаркой она никак не могла быть. Слишком утонченная, слишком сильная. И духи у нее дорогие. Нет, только не санитарка, у санитарок руки от работы грубые, и голос от ругани грубый тоже, санитарки все приземистые и крепкие в талии, больше на тумбочку похожие, чем на женщин. А Галя… она волшебная.

Товарищ комиссар на всякий случай даже по приемным начальников отделений прошелся — вдруг красавица там секретаршей сидит? Сам он точно бы такую не пропустил, к себе приблизил бы, так неужто начальники отделений не мужчины, неужто глупее него? Но не нашлась Галя и в секретарских владениях.