Вот и товарищ Розенбаум к вечеру умотался так, что один гул тяжелый в голове да желание упасть и не вставать. Но — помнит о своей сверхзадаче посланец партии, держится. Снова идет в обход по корпусам и палатам, не вмешивается на этот раз в разговоры, только случает внимательно и пытается понять происходящее. И особым отделом мозга настраивается на одно слово — Ким. Как только произнесет кто фамилию начальника госпиталя, в слух обращается комиссар, ни одного слова не упустит.

Много он узнал о начальнике госпиталя всего за один день. Прямо говоря, боготворят начальника госпиталя врачи. Кто завидует черной завистью, кто тайно исходит ядовитой ненавистью, кто уважением сияет — но боготворят все. Потому что Николай Иванович умеет делать невозможное. Именно так, не больше и не меньше. Вытаскивает безнадежных больных. Вроде должен умереть человек, уже умирает, но попадает в руки Николая Ивановича, и остается ни с чем безносая. Причем даже ведь и не режет. Имеются прекрасные хирурги в госпитале, великолепно со своей работой справляются. Николай Иванович — он по другой части. Как понял товарищ Розенбаум, часто бьются головой военные. В военных конфликтах — это само собой разумеется. Но и в обычной службе происшествий хватает. От близких разрывов, от ударов прикладами — но чаще всего от падений с лошади теряют военные сознание и не всегда его обратно возвращают. Много кавалерийских частей в РККА, часто падают конники на учениях да тренировках… и получают в результате тяжелейшие контузии, с которыми никто не знает, что делать. Не лечатся контузии, такие вот дела. Самого товарища Гайдара не могут врачи вытащить, страдает великий детский писатель от страшных головных болей, руки себе в припадках режет, чтоб перенаправить нескончаемую боль в другое место, водкой себя глушит… А попал товарищ Гайдар в руки Николая Ивановича и ожил. По крайней мере, так в госпитале говорят. Румянец на щеки вернулся, даже обратно в армию просится, не видит своей жизни вне борьбы за рабоче-крестьянское дело. В армию товарища Гайдара, понятное дело, не вернули. Безрассудные да неопытные шестнадцатилетние командиры полков только в Гражданской были возможны ввиду чрезвычайных обстоятельств, но окрепло рабоче-крестьянское государство, выросли, обучились военному делу новые командиры. Нет больше места в армии героям Гражданской войны, прошло время сумасшедших самоучек. Кто принял новую данность — тихо ушли в гражданскую жизнь. Кто не принял — тех тихо убрали. И только лучше всем от этого стало. Вон тот же Гайдар — какие прекрасные повести для детей в результате написал!

Так что везут, со всех концов страны везут к Николаю Ивановичу Киму страшно контуженных, буквально в надежде на чудо везут. И чудеса происходят. Никто не знает, как контузии лечить. И товарищ Ким не знает. Но как-то лечит. Загадочно это, странно и непонятно, надо разбираться, нет ли здесь буржуазных происков врагов советской власти.

И еще кое-что странное мелькнуло в разговорах. Ругалась санитарка на сильно пьющего мужа, кляла свою глупость и его подлость — а товарка возьми да заметь вполголоса, что не плакать надо, а обратиться к Николаю Ивановичу, он, мол, и не таких в чувство приводит, из белой горячки на ноги ставит и в трезвую жизнь пинком отправляет. Хоть и тихо говорили санитарки, а все расслышал товарищ Розенбаум. И отдельно отметил, что всерьез призадумалась страдалица над советом. Значит, не на пустом месте слух, что-то умеет товарищ Ким. А вот это — уже очень ценное знание. Пьют ответственные товарищи, страшно пьют. А как тут не пить, когда висит над душой тяжким грузом судьба страны? Когда берешься за небывалое и не уверен, справишься ли? Зато в том, что за неудачу по голове не погладят — уверен твердо! Вот и заливают слабые на алкоголь товарищи отчаяние водкой. А артисты, а певцы да музыканты? Вот где нервные души, вот где алкоголизм таланты губит пачками! И как с алкоголизмом справиться, никто не знает. Кроме Николая Ивановича Кима, так получается.

Лаборатория номер тринадцать — вот какое название мелькнуло в разговорах среди врачей в курилке. Никто туда не вхож, кроме начальника госпиталя и пары доверенных лаборанток. Секретные там ведутся дела, очень секретные. Не зря о них в курилках болтают всякое.

Товарищ комиссар на всякий случай лабораторию под таким номером поискал, по всем корпусам заново прошелся. Но нет в лечебных корпусах такой лаборатории. Тогда в госпитальный парк товарищ Розенбаум вышел, вечерним воздухом подышать. И уставился на тропинки. Куда-то же они ведут?

Ну, одна тропинка привела к неприметной калиточке в заборе. Правильная такая калиточка, на замке, кто попало на территорию госпиталя не зайдет и оттуда не выйдет. А вот другая тропинка уперлась в двухэтажное здание в дальнем краю госпитального парка. Товарищ Розенбаум туда-сюда прошелся — обычное здание. Вот только вход для людей — из парка, а ворота для машин — снаружи, с подъездной дорожки за стеной. И для чего так? Для чего может требоваться такое здание? И ни таблички у дверей, ни даже привычного «посторонним проход запрещен».

— Михаил Соломонович, а вы случаем не в разведке ли воевали? — раздался веселый голос у него за спиной.

Обернулся товарищ Розенбаум — и обомлел. Нет, всяких женщин он в своей жизни встречал, во многих влюблялся со всей страстью, но та, что стояла рядом с начальником госпиталя — она словно молния в голову. Так навернула своей тревожной красотой, что все слова из головы товарища Розенбаума вылетели и с огромным трудом обратно вернулись.

— В разведке, — прохрипел товарищ Розенбаум, не отрывая взгляда от стройной красавицы. — В конной.

— И ведь не потеряли навыков на комиссарской работе, сразу все секреты углядели.

Прошел Николай Иванович мимо товарища Розенбаума, личным ключиком таинственную дверь открыл. А молчаливая незнакомка на дорожке осталась. Опомнился кое-как комиссар, в себя пришел. Пока не видит женщину, легче немножко. Но — только немножко.

— Работа у меня такая, — с достоинством ответил он. — Я комиссар, все ваши приказы и распоряжения обязан своей подписью визировать. Оттого и знать должен все на подведомственной территории, чтоб понимать, что подписываю. Что это за здание такое странное, Николай Иванович? Ни таблички, ни инвентарного номера даже?

— А это не наше здание, — спокойно сказал начальник госпиталя. — В нашем парке находится, но не наше. Оно в ведомстве хозяйственного управления Кремля. Вы точно хотите знать, для чего оно?

Словно холодком потянуло на комиссара. Почувствовал он, что суется на запретную территорию. Туда, где голову откусят и выплюнут. Почувствовал, но остановиться не смог. Отчаянно смел и удачлив был разведчик Мишка Розенбаум, и в звезду свою по-прежнему верил. Не запугать его грозными словами!

— Отчего ж не знать, Николай Иванович? Кремль — это ж тоже наше рабоче-крестьянское государство, нам Кремля бояться нет причин.

Усмехнулся Николай Иванович, дверь распахнул и внутрь товарища комиссара кивком пригласил. Пригнулся слегка в низкой двери товарищ Розенбаум, вошел. Незнакомка следом за ним проскользнула, пахнуло на комиссара свежестью и щемящим ароматом. И снова словно молотом по голове комиссара навернуло — дум-м-м-м!

Щелкнул выключателем начальник госпиталя, загорелись везде лампы разом. Огляделся товарищ Розенбаум, ничего особенного не увидел. Обыкновенная приемная медицинского учреждения. Разве что кушетка чуть пошире, чуть повыше. Да стены не побелены, а светлой тканью затянуты. Да стол врачебный основательно выглядит, дореволюционно. Сделал для себя вывод бывший разведчик: это медицинский кабинет. Побогаче, чем обычно, но медицинский кабинет. Вон и скляночки характерные в шкафчике блестят. И белые халаты докторские висят на вешалке за легкой ширмой.

— Очень хочется тебе знать, что это за учреждение такое? — задумчиво сказал начальник госпиталя. — Скажу. И даже покажу. Никому нельзя, тебе можно. Это, Михаил Соломонович, охранная грамота госпиталя от всяких мелких бюрократов да вредителей. Моя вынужденная дань ответственным товарищам в Кремле.