Вообще-то сержант не сдался и способности соображать не потерял, несмотря на жестокие удары по голове. Воспользовался тем, что вражина сзади идет и рук его не видит, и начал упорно бороться с веревками. И ногтями узлы пытался растянуть, и мышцы напрягал, и кисти выворачивал. Безрезультатно, но если один человек узлы завязал, другой всяко может эти узлы развязать, надо только стараться. И Иван старался.

И еще сержант Быков очень надеялся, что кто-нибудь да заметит их странную компанию и куда надо быстро сообщит. Это только городским кажется, что лес безлюдный. Да, в нем не живут — но люди бывают всякие разные и в самых неожиданных местах. Начало лета, время ягод и грибов еще не пришло, но детвора — она ж неугомонная, деревенская ребятня запросто может в лес наладиться за вениками, за диким луком, на рыбалку на лесное озеро или просто за приключениями на свои бедовые головы. В лес и пастух может забрести в поисках потерявшейся скотины. Посевная прошла, мужики могут на полянки лесные ходить, от кустов и кочек очищать покосы. Телегу могут наладить на ближайшее болото за мхом для конопатки. И еще егеря есть, и лесники — тем вообще по работе положено за лесом присматривать. И еще через лес ведут всякие дороги и дорожки, по которым нет-нет да передвигаются люди. Вообще даже по самому глухому лесу пройти сутки незамеченным — это надо сильно удачливым быть. Или подготовленным.

К сожалению, музыкант оказался и удачливым, и подготовленным. Шел по лесу — словно по невидимой тропке шагал. Ни в болото не забрел, ни на узкоколейку под паровоз не выбрел. И на поля деревенские не угодил, и на делянки углежогов. И избушка лесника на пути не повстречалась, и все дорожки лесные переходил музыкант осторожно и с оглядкой. И словно заранее знал, где они, эти дорожки. Черт, да они ни разу даже в овраг не уперлись!

— Говоришь, не боишься, что споймаем, что ж так бережешься? — не вытерпел сержант.

— Да я не вас опасаюсь, — беззаботно сказал музыкант. — Но вы же, как кого упустите, дополнительные силы подключаете. Вот пограничники с собачкой — те уже могут меня отыскать. И среди милицейских много еще ветеранов осталось с Гражданской, которые бандитов по лесам гоняли, у них тоже навык соответствующий имеется.

— И поймаем! — посулит сержант.

— Ну, это вряд ли. Ваши меня сейчас на дорогах ищут. Часовой видел, как я машину остановил, вот эту машину и перехватывают и на выездах из города, и везде по области. Но мы суету в лесу переждем. А в лесу, брат, меня непросто взять. Скоро задождит, и не возьмет след собачка. А когда прочесывать наладятся, меня в том лесу уже не будет. Так что вперед, Ваня. И не топай так громко, не отбивай зазря ноги, все равно не услышат. Я, брат, вашу контору хорошо знаю, потому к уходу всегда готов. И если еду куда, обязательно изучаю местные карты — а зрительная память у меня неплохая. Из чего следует — идем мы сейчас там, где не должны на людей натолкнуться.

Помолчал в бессильной злобе сержант Быков. И возразить этой сволочи нечего, и узлы не поддаются! Зато поддался сержанту неожиданный вывод.

— А ведь ты из наших! — брякнул сержант. — Где бы ты еще подробные карты увидел? Они же все секретные!

— Ай молодец, — серьезно сказал музыкант. — Догадался. Ну, думай теперь дальше. Интересно, додумаешься до правильных выводов или побоишься?

— Не из трусливых! — огрызнулся сержант.

— Это в бою, — все так же серьезно возразил музыкант. — А признать хотя бы внутри себя, что ВЧК в расправах погрязло, тебе уже, брат, страшновато. Потому что тогда сам оказываешься замаранным.

— Не брат ты мне!

— М-да? Ну тогда стой. Вот как раз овражек подходящий, грохну тебя, раз уж не брат, хворостом забросаю да дальше пойду.

Вроде и готов был к смерти сержант, но сердце вдруг ухнуло вниз.

— Шучу, — безразлично добавил музыкант. — Но ты все равно стой. А лучше садись и отдыхай, пришли мы.

Опустился на корточки сержант, а потом и вовсе по стволу березы сполз и уселся на землю. Потряхивало его, и непонятно отчего — то ли от испуга, то ли от усталости да сотрясения мозга. И подташнивать начало.

Бездумно он наблюдал, как музыкант ловко и привычно орудует лопаткой, словно и не музыкант вовсе, а заправский разведчик. А музыкант быстро подрубил крутой глинистый склон овражка, бесцеремонно вытащил из укладки на спине сержанта корявый топор, изъятый из кабины полуторки, вырубил несколько кольев, соорудил навес… тут и дождь закапал, мелкий, но неприятный.

Освободил музыкант сержанта от поклажи и под навес загнал. И сам там же устроился с охапкой хвороста. Скоро заплясали огоньки, разгорелся крохотный костерок.

Вот это другое дело! — удовлетворенно сказал музыкант. — И подсушимся, и переночуем в тепле — и комариков дым немножко разгонит. А то они злые на городских, местные комарики, загрызут.

— Не городской я, деревенский! — непримиримо буркнул сержант.

— Ты-то понятное дело. А я городской.

Сержант с сомнением покосился на навес. Городской он, как же. Ну, может, и городской. Только диверсант. Или вовсе шпион разведок пяти государств.

А музыкант прислонился спиной к глинистой стенке, глаза прикрыл, и стало заметно, что он тоже устал.

Ага, не железный, возрадовался мысленно сержант и продолжил упорно растягивать и ослаблять узлы на кистях рук. И вроде как стали поддаваться проклятые узлы.

— Какие вы все-таки сволочи, — вдруг вздохнул музыкант. — Ведь жил же мирно, никого не трогал. Детей музыке учил — и каких детей! Им цены нет! А получил мой ансамбль путевку в Артек — и готово, завистник донос накатал, и вы тут как тут. При детях арестовали, не постыдились. А они же… они же верили советской власти. А вы их веру в грязь втоптали. Мою судьбу поломали — за нее не обидно. Я-то что, ну, не смогу выступать на концертах, но музыку в любом сарае писать можно, а мне больше и не надо. А вот что у детей убили веру в справедливость — этого я вам никогда не прощу.

— Я мы в твоем прощении не нуждаемся, — огрызнулся сержант.

— Ваня, — настойчиво сказал музыкант. — Дурачок ты деревенский. Но умом-то тебя природа не обидела! Слушай и постарайся понять. Может случиться, ты в системе останешься, я тебе хорошую легенду обеспечил. Будешь врагов социалистического отечества изничтожать — то дело хорошее, правильное, много у нее врагов. Только ты с умом уничтожай, ладно? Запомни: чем грамотней человек, тем больше он недостатков у власти способен заметить, тем больше ею недоволен. Это нормально, Ваня, нельзя за это расстреливать, вы же так уничтожите самую лучшую часть населения, и кто останется? Запуганные, да тупые, да всякая гниль да мразь — а для них социализм не требуется, не примут они социализм, и пойдут все наши завоевания прахом!

— Интеллигенты — все сплошь контра! — убежденно сказал сержант. — Уж я знаю, нагляделся на допросах!

— Контра, — усмехнулся музыкант. — Но полезная. А кто за технологическими процессами на заводах проследит, если не они? Кто технические расчеты сделает? Кто хорошие спектакли поставит, гениальные песни напишет? Ты, что ли? Кто власти на ошибки укажет, если не они? Кто в том же Иностранном отделе работать будет? Ты? У тебя на роже написано, что ты из Пантелеевки, и сколько ни учи, и акцент, и привычки деревенские обязательно вылезут. Хороший зарубежный агент только из иностранца может получиться, такие дела. А вы весь Коминтерн к стенке поставили.

— Да потому что контры они!

— Ваня… ну пусть они контры. А перевербовать? А использовать их сеть в своих интересах? Да и не контрики они в основном, просто умные люди и имеют свой взгляд на пути развития социалистического государства. Да ты хотя бы себя вспомни. Каким ты был, когда в ЧК пришел, и какой сейчас? Подучился, опыта набрался, наверняка ведь стали появляться мысли, что и там непорядок, и тут неправильно? И знакомствами ты оброс в ВЧК, связями. А пойдет ваше руководство под нож, кто ты тогда со своими связями будешь? Будешь ты предатель и шпион сигуранцы вместе с приятелями и своим руководством, гарантирую.