— Чего? — не понял сержант незнакомое слово.

— Зря я это все говорю, — вздохнул музыкант. — Не слышишь и понимать не хочешь. Ладно, тогда о тебе поговорим и твоей группе. Лейтенанта я на тот свет отправил, ему там самое место, и не спорь. Садист он, в мучительстве наслаждение получает, таким не место на земле.

— Как — на тот свет? Чем? Голыми руками, что ли? — не поверил сержант.

— Карандашом, Ваня, обыкновенным заточенным карандашом. Который перед вашим капитаном лежал. А капитан твой жив, но это пока что. Большую ошибку он совершил, когда на меня руку поднял.

— Сам виноват, — буркнул сержант. — Зачем запугивал?

— Специально, — улыбнулся музыкант. — Чтобы он испугался и на допрос меня повел, чтоб получше разобраться в угрозе. Если б в камеру отправил, как изначально планировал, оттуда было б сложней выбраться. Но ты не отвлекай меня, слушай, это и тебя касается. Леонид Галан — он профессионал, начинал службу еще в царской охранке. Очень умело в революционное подполье внедрялся, талантливо. Мало кто о его прошлом осведомлен, по виду он настоящий большевик с дореволюционным стажем. Но я знаю. И ты теперь знаешь. Подумай, что он с тобой сделает, чтоб тайну свою сохранить.

— Вранье, — твердо сказал сержант.

— Как хочешь. Что не вранье, на своей шкуре убедишься. Дальше: ты Ваня, под серьезное служебное расследование вернешься. И позиция у тебя очень незавидная. Ведь что увидят следователи? Что ты меня догнал и вместе со мной сбежал. Вот если б ты трупом был, тогда другое дело, тогда ты герой. А к живому сразу вопрос, почему не скрутил меня, не задержал. Ты вон какой здоровый, спортсмен, наверно. А я тощий. Не поверят, что я тебя победил в рукопашной. Ты же целый, ножом не порезанный, голова не разбита.

— Ага, а челюсть? — проворчал сержант. — Чем-то стукнул, до сих пор болит.

— Ногой, Ваня, ногой. Я музыкант, руки свои берегу, мне кулаками нельзя бить. А ногами я на балалайке не играю, ими самый раз по челюсти лупить. Но ты дальше слушай. Вот следы нашей ночевки найдут, что подумают? Подумают, что добровольно со мной пошел. Крови нет, следов волочения тоже. Значит, сам ты со мной шел, не заставлял я тебя. Еще и вещи наши тащил — значит, напарник мой по шпионским делам. И оружие при тебе останется, и документы, и никак ты это не объяснишь требовательным товарищам. Тут тебе, Ваня, и конец. Точно на моем месте окажешься, хорошо прочувствуешь, каково это. Месть это, но не за свою судьбу поломанную, а за детей, понял?

— И зачем ты мне все это объясняешь? — враз охрипшим голосом спросил сержант.

— А затем, брат, чтоб ты осознал: надеяться тебе в твоем положении остается только на умного, честного и справедливого следователя. Который тебя выслушает и постарается понять, а не признания выбивать да к расстрельной стенке тащить. Только на него, нет у тебя другого варианта спасти жизнь. Ваня… если случится чудо и останешься в системе, постарайся стать таким следователем. Дай надежду на справедливое разбирательство тысячам арестованных, нет у них другого способа спастись, кроме как повстречать в допросном кабинете хорошего человека. То есть тебя.

— Ну и зачем ты мне это говоришь? — тупо повторил сержант.

— А не знаю, — вздохнул музыкант. — По привычке, наверно. Я, брат, педагог и работу свою стараюсь выполнять честно. Вот, даже тебя пытаюсь направить на путь истинный.

— Контра ты, а не педагог, — сплюнул сержант.

— Ну, одно другому не мешает.

Музыкант отвернулся, подтянул к себе чемодан, открыл и стал перебирать вещи. На землю небрежно легли документы сержанта и его револьвер.

— Только зря таскаю лишнюю тяжесть, — проворчал музыкант. — Дальше сам потащишь. И вообще — что-то пить хочется. Пойду к ручью, ополоснусь, напьюсь, одежду почищу, чемодан вот еще от грязи ототру. Не скучай тут без меня.

И музыкант ловко выскользнул из-под навеса под моросящий дождь.

Сержант завороженно смотрел на револьвер. Шанс, это его шанс! Он яростно рванул руки, начал выкручивать кисти из ослабленных узлов. Содрал кожу, но высвободил одну руку! Дрожащими от нетерпения пальцами развязал узлы, сбросил опостылевшую веревку, схватил револьвер, торопливо проверил обойму — заряжен! То ли от усталости, то ли по беспечности допустил контрик ошибку и теперь ответит за все!

Сержант быстро смел свои документы с земли, сунул в карман, вжался в уголок ниши и приготовился к встрече. Успокоил дыхание, посмотрел на оружие — ствол не дрожал. Потянулись минуты ожидания. Сержант напряженно прислушивался, пытался уловить шаги музыканта. Ну не может же он из оврага подняться абсолютно бесшумно, не дух же он! Но время шло, а музыкант не появлялся. Тогда сержант решился и рывком выкатился из-под навеса. Вскочил, огляделся — никого. Настороженно спустился вниз к ручейку — никого. Только дождь чуть слышно по листве шумит. Выметнулся сержант наверх, крутнулся туда и сюда — никого. Был музыкант и словно растворился в вечернем лесу.

Сержант вернулся к навесу, оглядел оставленные вещи. Лопата. Топор. Помятое ведро. Тонкая веревка. И ни следа от музыканта. Все как обсказывал проклятый контрик: будто сам Ваня с контриком сбежал, в лес его проводил, отпустил, а себе удобный ночлег приготовил. Именно такую картину розыскники и увидят. А веревка… и что? Вещи сержант ею увязывал. Или вообще водителя душил — куда-то же он делся?

Сержанту вдруг захотелось сесть на землю и завыть. Еле удержался на остатках пролетарской гордости. Что делать-то, что делать⁈ Сбежать вслед за музыкантом? Так ведь поймают. Музыканта, может, и не поймают, а Ваню точно загребут. ВЧК — организация могучая, по всей стране щупальца раскинула, не скрыться.

Сержант присел к потухшему костерку и криво усмехнулся. Музыкант. Да какой он к черту музыкант? Коллега он, можно на том хоть большевистскую клятву дать. Хищная рыбина, профессионал, вынырнул на миг из тайны и обратно в ее глубины ушел. Имеются в ВЧК-ОГПУ, теперь это понятно, особо секретные отделы со специально подготовленными людьми, на одного из которых и не повезло оперативной группе нарваться. И как теперь объяснять произошедшее? Ведь не поверят же! Сержант сам такому бреду не поверил бы.

Сержант вдруг озлобился на капитана. Ну что тому стоило просто соблюдать социалистическую законность, что⁈ Ну, есть донос, и что? Хватать-то зачем? Можно же было спокойно разобраться! Вызвать независимого специалиста по музыке, чтоб дал профессиональную оценку творчеству этого Леона Кима, или опросить его коллег, с родителями детей побеседовать — да самим хотя бы подумать, в конце концов! Что такого вредительского может скрываться в испанских революционных песнях? Но — это ж работать надо! Куда проще — посадить на допросный стул, врезать по почкам, сам и сознается и любой протокол подпишет! Вот и посадили, и врезали. А сделали б все, как по закону положено, и поехал бы себе музыкант дальше концерты с детьми давать, людей радовать, а опергруппа спокойно занялась бы своим делом о вредительстве на станкостроительном заводе, врагов социалистического отечества разоблачала бы и к ногтю брала!

Повздыхал сержант. Потом всхлипнул от избытка чувств и от жалости к себе. Потом решительно выбрался из-под навеса. Он, сержант Быков — сотрудник ВЧК, здесь его страна, и никуда бежать не надо. Надо вместе со страной пройти тот путь, который ему предназначен судьбой, нет других у коммуниста Быкова вариантов. Расстреляют — значит, заслужил. А нет — еще послужит социалистическому отечеству.

В управление он вернулся ближе к полудню. Пока дошел до машины, пока убедился, что в баке еще остался бензин, пока кое-как вывернул обратно на дорогу… и все это по темноте, по незнакомой местности. Но справился сержант. Подогнал полуторку прямо к управлению и решительно прошел внутрь. Открыл дверь в знакомый кабинет. Тут его и прихватили. Двое руки зажали, загнули, третий быстро освободил кобуру от оружия и карманы охлопал.

Усадили сержанта на допросный стул. Поднял он голову. Капитан Галан глянул на него холодно и равнодушно.