— Так он как вышел, как давай ругаться, что машину не прислали! А я же за машины не отвечаю…

Махнул рукой сержант и рванул следом за музыкантом. Добежал до края площади, чтоб только увидеть, как запрыгивает враг в кузов полуторки. Надо полагать, первую попавшуюся машину остановил, авторитетом формы воспользовался, тварь вражеская!

И такая ярость накатила на сержанта, что рванул он машине вослед. Понимал, что глупо это — соревноваться с техникой в скорости, но что еще делать-то⁈ Только бежать.

Вообще сержант Быков бегал плохо, задыхался под своим весом. Но то на длинных дистанциях, на кроссах. Иное дело — стометровка. На стометровке у Вани мало соперников. Ноги у него мощные, как у слона, силища во всем теле дурная, звериная. Рванул и догнал полуторку. Она как раз на перекрестке слегка притормозила, так сержант с разгону в кузов и запрыгнул. Успел еще увидеть, как приподнялся ему навстречу музыкант. И снова — темнота…

Очухался сержант — вокруг лес, птички поют, листва над головой. Голова болит, челюсть опухла. И руки за спиной связаны. Крепко его приложил враг, только непонятно чем. Попробовал шевельнуться и охнул.

— Живой? — раздался веселый голос музыканта. — Ну ты и здоров, брат. Я уж думал, всё, убил доблестного защитника завоеваний революции. А ты только недельку твердого не сможешь откусить, а потом хоть снова на ринг.

— Не брат ты мне! — промычал сержант ненавидяще и кое-как сел. Оказывается, со связанными руками даже сесть — непростая задача.

Музыкант выпрыгнул из кабины полуторки, уставился с интересом:

— Это почему еще не брат?

Хотел сержант гордо отмолчаться, но обида так и рвалась наружу, не стерпел.

— Потому что контра!

— Сержант, такие обвинения доказывать надо, — серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. — Прыгай вниз.

Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.

— Чего разлегся? — раздался над ним насмешливый голос. — Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!

— Никуда не пойду! — упрямо промычал сержант.

Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.

— Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу — ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.

— Убивай.

— А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.

— Не брат ты мне!

— Да почему⁈

Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина — откусить хлеба не получится.

— Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!

— Ну, в управлении я жизнь свою спасал, — усмехнулся музыкант. — Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?

— Да! — убежденно сказал сержант. — Даже если ошибочно арестовали — руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно — контра!

— Вот в этом вы и допустили огромную ошибку, романтики революции, — грустно сказал музыкант. — Вас убивают, а вы не защищаетесь. А вот если бы каждый из сотни тысяч оболганных и расстрелянных хотя бы по парочке садистов из ВЧК на тот свет прихватил — как думаешь, задумались бы в руководстве, что что-то не то делают? И ведь даже пример перед глазами имеется. Кронштадтский мятеж кровью умылся, но показал власти ошибочность ее политики. Расстрелянные у прорубей матросы своими жизнями страну тогда спасли, да мало кто это понимает… И вообще, оправдываться — плохой вариант. Вы же меня не слушали. Вы меня за пару суток искалечили бы, да еще без еды и сна подержали — у меня бы сил на побег не осталось. А так я здоров и на свободе.

— Ненадолго! — пообещал сержант.

— Я тебя услышал и понял, — спокойно сказал музыкант. — Теперь ты помолчи и послушай, что на самом деле произошло. Я, Ваня, настоящий композитор, родственными связями не пользуюсь, всего добился трудом и талантом. Потому у меня много завистников. Ты же чекист, должен представлять, что творится в творческой среде. А творится там кумовство и родственные связи, и национальная протекция, и грызня за теплые местечки в Союзе. А я в грызне не участвую, я детей музыке учу. Воспитываю будущих строителей коммунизма и настоящих защитников социализма. И ничего у ВЧК против меня нет, просто потому, что ничего и нет на самом деле. Я, Ваня, настоящий строитель социализма, не чета нашей музыкальной шобле. Понятно? Смотрим дальше. На меня организовали донос с целью уничтожить. Кто меня должен защищать? Советская власть. Такой в революции негласный договор заключен: люди отдают свою жизнь служению рабоче-крестьянской власти, наша власть нас защищает. А вы меня не защитили. Вы даже разбираться не стали, сразу приняли сторону доносчиков. Вы для меня, Ваня — преступники. И по законам тоже. Ломать ребра невинным — такого ни в одном законе нет. Поэтому, Ваня, не упоминай тут о революционном возмездии. Ты обычный преступник под прикрытием государства. А теперь встал и пошел, время на разговоры кончилось.

— Не пойду, — бесстрашно буркнул сержант. — Можешь убивать.

— Пойдешь. Я ведь могу и рассердиться. Оставлю тебя здесь связанным, без оружия и документов. Пока найдут — по рукам некроз от веревок пойдет, и отрежут тебе ручки твои преступные. А потом расстреляют позорно свои же за утрату оружия и удостоверения сотрудника ВЧК-ОГПУ. И еще за то расстреляют, что сбежал, товарищей своих ранеными в кабинете бросил. Расстреляют, в ров сбросят и сверху плюнут. Так что, если хочешь — оставайся. Или передо мной топай. Тогда отпущу через два дня, мое слово твердое. С документами и револьвером. Скажешь, что без памяти в кузове двое суток провалялся, а я вроде как тебя за мертвого принял. А ты потом в бреду по лесам блудил. Тогда, может, и не расстреляют, просто на Колыму загонят, но там хорошая природа, там жить можно. Послужишь еще социалистическому отечеству.

Попробовал шевельнуть руками сержант и с ужасом понял, что не чувствует уже рук. Заплакал от бессильной злобы и встал.

— Спиной развернись. Вещи понесешь, хоть какая-то от тебя польза.

Нагрузили на сержанта Быкова скарб, как на осла. Хозяйственный враг даже лопату из кузова достал и в укладку сунул. Больно уперлась лопатка сталью в спину, но из гордости промолчал сержант. А потом с огромным облегчением почувствовал, что перевязывает ему руки музыкант, и как-то хитро это делает. Руки в локтях за спиной связал, но стягивать и выворачивать в суставах не стал. И кисти связал, но уже впереди, и тоже неплотно. И, что совсем гадость, между ног остаток веревки пропустил, так что и не поднять теперь рук, не развязать хитрых узлов. Малую нужду справить можно, а развязаться никак.

— Вперед.

Зашагал сержант по лесу. Тут как раз кровообращение в руки начало возвращаться, чуть не взвыл сержант. Правду сказал проклятый контрик: еще чуть-чуть промедлил бы, и потерял бы свои руки Ваня.

— Тебя все равно поймают! — угрюмо пообещал сержант.

— Кто? — весело удивился за спиной музыкант. — Вы, что ли? Вам, ребята, до профессионалов расти еще и расти! Вы пока что только и умеете, что хватать тех, кто не сопротивляется и не прячется. Но вот нарвались на того, кто сопротивляется. И?

Хотел скрипнуть зубами сержант, да побоялся. Челюсть болит, лишний раз лучше не беспокоить. Болит и болью своей постоянно напоминает, что случилось, когда ВЧК нарвалась на того, кто сопротивляется. Так что промолчал сержант и дальше молча пошел.