Начал капитан допрос мягко, как-то интеллигентно даже. Полистал серую папочку, пошуршал листами протокола, поинтересовался именем-отчеством.

— Без отчества, — коротко ответил музыкант.

Капитан заинтересованно склонил голову:

— Скрываете? Есть что скрывать?

Сержант задержанному даже посочувствовал. Цепок капитан в работе, цепок и беспощаден. Всего пара слов, и вот уже первое обвинение готово. И попробуй теперь оправдайся. Что ни скажи, а обвинение в протоколе останется.

— Свое не помню, от детдомовского отказался. Цену себе своими успехами зарабатываю, не рабоче-крестьянским происхождением, Леонид Никонианович.

Дернулся капитан. Еле заметно, но дернулся. Как будто пробила его броню мощная винтовочная пуля. А с чего дернулся, сержанту непонятно. Николаевич он, не Никонианович. Кому положено, те знают, и наверняка проверили каждую строчку автобиографии. Непонятных товарищей в отделе по борьбе с контрреволюцией быть не должно, их и нету — самого сержанта тоже проверяли досконально, не кулак ли или сын кулака. Но пронесло, до двоюродных дядей не докопались. А как не иметь родни в кулаках, если полдеревни — родня? Хоть троюродный, да найдется. Но не докопались проверяющие до отдаленной родни, и спокоен сержант. А капитан вот дернулся. И сержант окончательно уверился, что имеет странный музыкант на его начальство папочку с компроматом. Только не поможет она. Попал на допросный стул — считай, что пропал, дальше дело по конвейеру пойдет. Никому музыкант тайн капитана Галана не выдаст, нет и не будет у него такой возможности. Отсюда и до конца его только сам Галан и будет слушать. Ну и опергруппа его, но сержант и лейтенант свои, крепко с капитаном повязаны.

Видимо, похожие мысли и у капитана появились, потому что просветлел капитан лицом и кивнул удовлетворенно:

— Так и запишем. От рабоче-крестьянского отчества отказался по идейным соображениям.

Всё, для музыканта это уже приговор. Но капитан только начал допрос и выпускать жертву не собирался.

— И репертуарчик у вас странный, — ласково сказал капитан. — Буржуазный. Разложением советских граждан занимаетесь, чуждые культурные ценности продвигаете?

— Музыка не может быть буржуазной, — спокойно сказал музыкант. — Это абстрактный вид искусства, в любом учебнике о том сказано. Но аналогии у людей вызывает различные, это верно. Только они не от музыканта зависят, а от культурного уровня слушателей. Вы вот буржуазные голоса услышали, а ваш сержант — лебединый клич в небесах.

— Но что создана ваша так называемая абстрактная музыка представителями буржуазии — не отрицаете?

— Это вы про ту, что на концерте слышали? — насмешливо хмыкнул музыкант. — Так ее Бородин написал, Александр Порфирьевич. Наш, русский гений. И даже в буржуинстве его не сумеете обвинить, Бородин до восьми лет крепостным числился, в жизни всего добился своим трудом и талантом. И музыка его будет звучать вечно. Про ВЧК-ОГПУ забудут когда-нибудь неблагодарные потомки, а песня невольниц по-прежнему будет летать на Землей.

— Возможно, — не стал спорить капитан. — Проверим вашего Бородина. А что скажете про латиноамериканские темы, а? Про вульгарные и очень откровенные песенки загнивающего Запада? Вы ведь их исполняли охотно! Подтверждаете?

— Ах вот откуда ноги растут, — спокойно произнес музыкант. — Донос. Капитан… я — член Союза композиторов. Руководитель детского музыкального ансамбля, только что вернувшегося из Артека. Моя совесть чиста. А вот твоя… Ты что творишь? Ты же меня защищать обязан от доносов. Это твоя работа, капитан. Враг советского народа — он не здесь, а на другом конце доноса сидит. Выяви его, накажи по всей строгости закона. Сделай это, капитан. Все тебе тогда прощу, обещаю.

Вроде и спокойно говорил музыкант, но такое, от чего у сержанта холодком пробрало между лопаток. Всё его деревенское воспитание вопило, что прав музыкант! Насмотрелся сержант гнид и клеветников и в своей деревне, и на службе, полностью с музыкантом согласен — давить надо доносчиков! В детстве — морды бить в кровь! А не поумнеют до взрослости — на Колыму их, лес валить!

Но капитан уже все решил. Одним взглядом подал сигнал лейтенанту, и тот набросился на музыканта со спины. Хотел любимый свой прием провести, разбить задержанному лицо об стол, но не вышло. Слегка сдвинулся музыкант, и сорвались руки у лейтенанта, не прошел толчок. Навалился он на худое тело, попробовал силой взять…

— Что же ты творишь, капитан, — прохрипел из-под лейтенанта задержанный. — Ты же профессионал, не то что твои костоломы. Ты же видишь, к чему все идет! Зачем уничтожаешь лучших? Придет лихое время — кто встанет на защиту страны Советов, кто? Всех сожжете на кострах революции!

— Помогай, чего стоишь? — прошипел сержанту лейтенант Коляда.

Сержант заторможенно кивнул, уставился на капитана. Если он подаст сигнал…

Лейтенант вдруг выругался и отпрыгнул, словно его головой по зубам приветили. Но, судя по тому, что за лицо схватился, так оно и было. Мало кто решался противостоять сотрудникам ВЧК-ОГПУ, вот и не был готов лейтенант получить, как говорили в деревне, сдачи.

— Вспомнишь мои слова, капитан, да поздно будет! — зловеще пообещал музыкант. — Когда встанешь с пистолетиком одним в руке батальонным комиссаром, а на тебя бойцы в панике побегут! И некому будет броситься под танки с гранатами, всех мечтателей революции к тому времени уничтожишь! А за то бегство и сам к расстрельной стенке встанешь! Твой дружок Лева Мехлис тебе приговор и подпишет! Обещаю!

Лейтенант снова кинулся на задержанного. Дальнейшее для сержанта спуталось в необъяснимый и страшный клубок событий. Вот мелькнула рука музыканта — и лейтенант замер в замахе, а потом и осел на задержанного. Должен был придавить своим немалым весом, но не придавил — потому что музыканта уже не было на стуле. По-змеиному ловко и стремительно он словно перетек под стол — и в следующее мгновение уже капитан нелепо взмахнул руками и съехал туда же, по пути крепко приложившись затылком об спинку стула. Выглядело так, словно капитана из-под стола за ноги дернули со страшной силой. Короткий хрип — и музыкант вывернулся из-под столешницы и выпрямился. И на сержанта даже не смотрит. Воспользовался моментом сержант, кинулся вперед, чтоб провести свой коронный захват, но музыкант не прочь дернулся, а наоборот — вперед подшагнул и слегка вбок. А потом словно лошадь сержанта лягнула. В челюсть. Сначала искры из глаз посыпались, а потом и темнота подступила…

Очнулся сержант госбезопасности Иван Быков быстро. Могучая шея смягчила страшный удар, да и челюсть у первого силача деревни оказалась на удивления крепкой. Лежа на полу, увидел он, как музыкант заканчивает переодеваться в капитанскую форму. Попробовал подняться и завалился обратно. Не удержали Ваню ватные ноги. Вот точно так же себя он чувствовал, когда в деревне лошадь лягнула. Но откуда бы в кабинете взяться лошади? А музыкант — музыкант ли⁈ — только глянул на него искоса. Достал из кобуры пистолет капитана, привычно проверил обойму, поморщился, шагнул к сержанту и забрал у него оружие, Иван только промычал возмущенно.

— Лежи, дурак, сотрясение у тебя, — насмешливо посоветовал музыкант, бросил запасные обоймы в свой чемодан, туда же запихнул свою гражданскую одежду и спокойно покинул кабинет. Сержант только и смог, что бессильно наблюдать.

Ну, полежал сержант, послушал. Была у него слабая надежда, что остановят музыканта на выходе, там же вооруженный дежурный сидит, и еще часовой у входа снаружи. Но не донеслось стрельбы. Значит, вражина ушел беспрепятственно. И такая злоба накатила на сержанта, что поднялся он кое-как на ноги и побежал — в коридор, по коридору, за поворот… глянул мельком на осевшего на своем стуле дежурного и выскочил наружу. А там часовой глазами хлопает, и музыкант спокойненько так уходит с площади в переулок.

— Почему пропустил⁈ — прохрипел сержант в бешенстве.

Получилось невнятно, знатно его приложил контрик, но часовой понял и забормотал виновато: