— И не водись с местной шпаной, сколько раз тебе запрещала! Это они тебя на кривую дороженьку толкают!

Колька распрямился. Погладил сестренку по голове.

— Вы все же сварите рыбу, мама. Она честно добыта, сами ночью ловили. И хлеб честный, мы его на торгу кое на что наменяли. И сменили б вы работу, мама, не место вам в цеху.

— Что?

— На Сапуновке, говорят, старых инженеров вернули. Без них не справились. И на Трикотажке вернут, фабрике без грамотных специалистов никак, рабочий комитет не справляется с технологическими процессами. Сходили бы, попросили за себя. Старые инженеры наверняка вашу фамилию помнят, пристроят в контору, все не в цеху пылью дышать. И паек получше и вовремя.

— Я — шанинка, никому в ноги не кланялась и не буду!

— А Верку как растить?

Мать сердито сверкнула глазами, но промолчала. Колька еще раз погладил сестренку, вздохнул и побрел к выходу. Кто его самого будет кормить и растить, он не упоминал. Зачем? Верка маленькая, а он уже взрослый, сам должен справляться.

Цепкая мамина рука поймала его за плечо.

— Николай, не воруй, умоляю тебя. Кривая дорожка к свету не выведет, только к стенке!

— Я постараюсь, мама, — сдержанно ответил он и ушел.

Друзья нашлись на их излюбленном месте в кустах у Грязнушки. Не просто так сидели, взрослыми делами занимались. Любка очередную корзинку плела, Димка с Маратом заступом подрубали крутой бережок. Не то чтобы пещерка должна получиться, но все ж за ветром, а навесик сделать, то и не под дождем. И печурку земляную Димка обещал сообразить, в которой и коптить можно, и жарить на огне, и сварить чего. И костра со стороны не видно даже в темноте. Обычное обиталище обычных бродяжек, которых по окраинам не пересчитать. По пещеркам и подвалам, по развалинам всяким, по котлам битумным да по чердакам. Но Марат с Левкой осторожные, на чердаке старались только ночевать, понимали, что опасно злить жильцов, выгонят.

И Левка был здесь, веток ему натаскали, на них он и сидел, на солнышке грелся. Под ветками общая ухоронка скрывалась, там их нехитрое хозяйство спрятано вроде чугунка побитого и прочих подобранных на помойке мелочей. Побогаче до переворота жили, много на помойки выбрасывали из того, что еще послужить способно, вот и пользовались. И чугунок там подобрали, и тарелки щербатые, и ложки гнутые да потемневшие, а везучий Димка даже нож сломанный отрыл. И еще примус, только неисправный. Теперь, со взрослым умом, можно бы его починить, только где керосину взять? Дай бог еды добыть на пятерых.

Колька глянул остро — не видна ухоронка со стороны, хорошо припрятали.

— Ну как, сильно ругали? — сочувственно поинтересовалась Любка.

— Терпимо, — кратко отозвался Колька.

— А меня бабка прибить грозилась за то, что бродяжничаю, — поведала Любка спокойно. — Боится за меня, переживает. А я что? Я же с вами, не сама по себе. Да ей, старой, не объяснить.

После чего засунула в рот мелкий сухарик и смачно захрустела.

За последние дни они немножко отъелись, больше не набегала слюна при всякой мысли о еде, но руки все равно так и тянулись что-нибудь засунуть в рот. И Любка сухариком хрустит, и Левка что-то потихоньку жует. И Димка с Маратом жевали бы, да делом заняты. И взрослый ум подсказывает, что привычка жевать привязалась к ним надолго, как бы не на десятилетия. Голодное детство въедается в память накрепко, никакими конфетами не перебить.

Колька посмотрел, как друзья пыхтят с заступом, вздохнул и опустился на корточки у костерка.

— Поговорить надо. Я считаю, мы не туда идем. Как будто маленькие, как будто на два шага вперед не умеем смотреть.

Димка тут же бросил заступ и возмутился:

— Это кто не умеет смотреть? Может, ты? Я вот умею! Я даже знаю, что такое экстраполяция, а вы не знаете и никогда не узнаете!

— Димка! — укоризненно сказала Любка. — Ты снова за свое, снова отделяешься? Договорились же вместе держаться!

— Он не отделяется, — криво улыбнулся Колька. — Просто у него норов, без споров не может. Говори, Димка, смело.

— Я и говорю! Что не так мы делаем? Сеть длинную связали? Связали. Корыто у концовских утащили? Теперь на корыте плаваем, сеть ночами ставим, не надо в воду лезть. Отъелись на рыбе, и Левку отпоили юшкой! А корыто на день притапливаем! В военный склад тропку наладили? Любка четыре раза уже лазила, и не споймали! Мы на нитки и хлеба наменяли, и крупички немножко! И еще один склад присмотрели! Продовольственные склады хорошо охраняются, так мы их и обходим стороной, только вещевые присматриваем! Слазим на другой склад — обувку себе справим, одежку получше. И вот — пещерку роем, обживаемся понемножку! Едим почти что досыта — что не так? Не ндравится, что пропитание добываем?

— Нравится, — спокойно сказал Колька. — А потом? Рыба скоро на глубину отойдет из Грязнушки.

— Придумаем! — уверенно заявил Димка. — Мы сейчас взрослые, умные — и знаем много!

— Придумаем. А потом?

— Да что ты заладил одно да потому⁈

— А я, кажется, поняла, — вмешалась Любка. — Димка, ты не злись. Ты говорил, мы же тебя слушали? Теперь ты послушай: зимой что будет? И через два года? Так и будем по складам воровать?

— Да кто ж знает, что через два года будет? — пробурчал Димка. — Эва ты хватанула!

— Вот. А говорил, на два шага вперед умеешь смотреть.

— Я думал, на два шага — это на два дня вперед, а вон как хватанули!

— Я знаю, что потом будет, — вдруг сказал обычно немногословный Марат. — Пропажи на складах заметят. Часовых накажут, а у складов посадят засаду. Да не военных посадят, а Чека. Они нас и порешают по темноте. А живыми поймают — В Богодуховскую колонию загонят, хищения у армии отдельным разрядом идут, как особо опасные.

На Марата уставились с огромным удивлением. Молчун, но уж выдал, так хоть падай!

— Маратик, ты никак в полную память пришел? — восхитился Димка. — И как, и что⁈ Что знаешь, скажи!

Марат только плечами повел.

— Что, ты и взрослым молчать будешь да отнекиваться? — рассердился Димка. — Без коммуникации нет взаимопонимания! И не делай мне тупое лицо, все ты понимаешь! Брякнул про Чека, напугал, и в сторону?

— Ну, знаю, как клапана менять, — буркнул Марат.

— Чаво⁈

— Тово!

— Вижу, осознали, что помалкивать надо о наших особенных знаниях, — улыбнулся одними глазами Колька. — Спасибо, Марат, так и дальше держи. Ну, думайте пока, а я пойду, вокруг складов погуляю. Посмотрю, что там и как.

— Вместе пойдем! — тут же подскочила Любка. — Я приметливая!

— Нет, Люба, договорились же. Разведывает один, лезет другой, чтоб глаза часовому не мозолить.

Колька легко поднялся, раздвинул ветки, огляделся и ускользнул. Друзья проводили его озадаченными взглядами, а Димка еще и завистливым.

— Интересно, кто он взрослый? — задумчиво сказала Любка. — Кто-нибудь догадался? Я вот запуталась. Он доктор, но и командир, вон как распоряжается. И инженер, и рыбак, и следить умеет… Какая профессия всего этого требует, не пойму.

— Ты себя хоть поняла? — буркнул Димка. — Плетешь корзинки, молчишь, только улыбаешься. Хотя бы нам скажи, чего сейчас знаешь да умеешь, все полегче будет соображать, как еды добыть!

— Да много чего, Митя, очень много, — так же задумчиво пробормотала Любка. — Но оно кусками и непонятно. Одно с новыми знаниями уяснила твердо: чем меньше о себе болтаешь, тем лучше. Это нас всех касается: меж собой знаем, другим ни к чему. Дети мы, и чавокать не забывать, а про интегралы помалкивать.

— Пользы с тех интегралов! — досадливо сказал Димка. — Формулы, формулы в голове! А как к хлебным местам подобраться, не соображу! Один Колька у нас понимает! Удачлив, благородный!

— Он сказал о будущем подумать, — напомнил Марат.

— Вот думаем, и что⁈ На работу детей не возьмут, это без формул понятно! А жрать хочется! И остается только воровать, как и сейчас воруем, потому что кормить нас некому! Концовских семьи плохонько, но кормят, «котловые» к блатным крепко прибились, дальше по тюрьмам пойдут — а мы? Кому мы нужны? Тут взрослые не знают, как выкрутиться.