— Мальчики, почему вы одни? — спросила она, вернувшись на асфальт. — Ну, я-то понятное дело почему, а вы? Так нельзя!

Ответом ей было неловкое молчание.

— Так, я чего-то не поняла? Димка, а ну объясняй, пока по лбу не получил!

Дмитрий Иванович хмуро отвернулся. Любка недоуменно обвела друзей взглядом.

— Любка, давай я скажу, — вздохнул Николай. — Мы, Любка, жизнь любим во всех ее проявлениях, и женщины у нас были, а у меня так и не одна, и не пять… ну, ты же меня знаешь, да? Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный, всё такое… Ну ты же под дверью подслушивала тогда, я знаю! Но тут вот какое дело… Женщины — не то. По сравнению с тобой.

— Колька, ну не городи ерунды! Нашел тоже красавицу со шрамом во всю щеку!

— Да дело не в красоте! Хотя ты вообще-то сумасшедше красивая и подать себя умеешь. Ты, Любка, с нами навсегда. Сквозь огонь. Других таких нет. Ну, мы не нашли. А возьми ту же Галку Панченко — и любящая, и красивая, и честная, и умная — а жизнь изменилась, и отошла она от Димки, как пароход от пристани. Как стала большим начальством в легкой промышленности, так сразу и потеряла интерес к простому инженеру Димке.

— Ребята, обещайте мне…

— Любка, мы ищем! Как найдем достойную, так сразу. А пока что — ты наша и сестра, и жена, и боевая подруга на всю жизнь для всех. Извини, если что не так.

— Все так, — дрогнувшим голосом сказала Любка. — Вы мне тоже… Коля, ну а ты-то как уцелел? Ты в такие жернова попал — там и посерьезней тебя личности сгинули! Прятался все эти годы, да? Коля, найдут! Война кончилась, сейчас в документах начнут порядок восстанавливать и найдут!

— Так уже нашли, — спокойно сообщил Колька. — Нашли, наказали, простили, отпустили и наградили за особые заслуги.

— Отпустили⁈

— А меня нашли под моей прежней фамилией. И не здесь, а там. Далеко на западе. Честь имею представиться: Николай Доливо-Штерн, фольксдойче, ученый с мировым именем, широко известный в очень узких кругах, создатель и руководитель детской психиатрической лечебницы в пригороде столицы Третьего рейха. В конце войны захвачен в плен, допрошен, прощен и отпущен.

— И тебя не расстреляли? — недоверчиво спросила Любка.

— А за что? — легкомысленно пожал плечами Николай. — Просто врач, просто работал. Я в эмиграции по документам с двадцатого года — а у немцев отличные документы, не подкопаешься.

— А здесь тогда как оказался, если немец?

— Так кто-то должен лечить психику наших больших военных начальников? После войны у многих кукуха съехала. Ну вот, предложили переехать, я согласился.

— Колька, ну врешь же! — рассердилась Любка. — А наградили за что? Ты сказал — тебя наградили!

— Да… я ж в Германии не только лечил, но и разнюхивал, и подглядывал. Ну и передавал куда надо потом, естественно. Про любимую актрису Гитлера Книппер-Чехову слышали, да? Ну вот примерно так же. Ее ведь тоже сначала арестовали. А потом отпустили. И наградили — тайно. Вот представьте, что я Книппер-Чехова. Только мужчина. Ну, как-то так.

Любка опасно прищурила глаза:

— Так слухи про личного врача Лени Рифеншталь…

— Не было! — быстро сказал Николай. — А что было — все неправда. И вообще не болтайте, а то дойдет до мамы, а она ж мама! Все мозги вынесет за недостойное поведение.

— Ладно, прикроем, коллега, так и быть, — хмыкнула Любка. — Тем более что Инессе Павловне, как всегда, не до тебя, двоих детишек от товарища Артема растит в Аргентине. Но что-то ты, Коленька, все же врешь! Вернулся в Москву, спокойно ходишь там, где тебя многие знали и запросто узнают… не верю.

— Я? Вру⁈ — округлил честные глаза Николай. — Я ж не в Москве живу, в Новосибирске! А здесь так, наездами! А и узнает кто — ну и что? А я скажу, что брат, потому и похож! Тем более что был у меня двоюродный, в Гражданскую где-то сгинул…

— Коля, — устало вздохнула Любка. — Ну кому ты заливаешь? А отпечатки пальцев? Ты с номенклатурой работаешь, твои отпечатки в спецкартотеке, лично видела.

— Ладно! — с досадой сдался Николай. — Вот же недоверчивая! Между прочим, со всеми остальными мои сказки вполне проходят! Ну да, на самом деле наверху знают, кто я такой. Признали, что в моем деле слегка перегнули, предложили все забыть и начать с чистого листа. Я согласился.

— Коля…

— Я согласился, но ничего не забыл.

— Ой! — вдруг охнула Любка. — Ребята! А где Болотный конец?

Они долго смотрели на новые заводские корпуса, которые поднялись на месте бывшей рабочей окраины.

— Когда-то же его должны были снести, — пробормотал Дмитрий Иванович. — Он и так еле держался, весь сгнил. Болото засыпали грунтом от строительства метро, перемешали со шлаком, утрамбовали…

— Ребята, у меня такое чувство, что это наше детство землей засыпали, — задумчиво сказала Любка. — Чтоб забыли все, о чем мы мечтали. Как будто и не было никогда весны революции.

— Аналогично, — кивнул Николай.

— Да что вы такое несете? — тут же взъерепенился Дмитрий. — В войне победили? Победили! Живы остались? Социализм строим? Карточки отменили? Скоро товарами магазины наполним и вообще здорово заживем!

— Димка, сам-то веришь? — с упреком сказала Любка.

— Нет, — неохотно согласился он. — Но возражать буду из принципа!

— Кто бы сомневался…

— Так, ребята, поностальгировали и хватит! — решительно сказал Николай. — Мы теперь редко будем встречаться, так используем возможность определить на будущее собственную жизнь.

— Нет, вы мне сначала докажите, что нашу юность землей засыпало! — упрямо возразил Дмитрий. — Сказали «А», так продолжайте! Я вот ничего такого не чувствую! Строю светлое будущее ударными темпами!

— Ты прав, — серьезно кивнул Николай. — Давай разберемся. Чтоб не оставлять между нами темных тем. Подведем, так сказать, промежуточный итог строительства светлого будущего. Первый и самый главный факт — мы победили в войне. Доказали всему миру, но прежде всего себе, что наш строй могуч и жизнеспособен…

— Да, победили! И я к победе тоже руку приложил! Будешь оспаривать?

— Победили, — поморщился Николай. — Но какой ценой?

— Да мы за ценой не постоим!

— Димка, ты из нас самый легитимный, наверняка следил за судьбами кимовцев. За своей группой точно приглядывал, они ж тебе были как младшие братья. Как они?

— Никак, — мгновенно помрачнел Дмитрий. — Выживших нет. Это не моя информация, товарищ Софья вела картотеку коммунаров, не только кимовцев, вообще всех. Я с ее разрешения полистал. Нет больше наших орлят, Колька. Они добровольцами на фронт ушли. Все без исключения. Московский добровольческий комсомольский полк, Белорусский фронт. Там и остались, в Белоруссии.

— Димка, а разве так может быть? — недоверчиво спросила Любка. — А раненые? Их же должны были отправлять по госпиталям, кого-то потом комиссовать…

— Значит, раненые. Люба, было отступление. А в отступлении кто-то должен прикрывать отход основных сил. И держаться до конца и больше. Какие госпитали, о чем ты? Как ты думаешь, кто вызывался добровольно на смерть? Там они, Любка, все лежат, даже в плен никто не попал. Немцы бойцов комсомольского добровольческого полка расстреливали на месте наравне с комиссарами. Ну а кто избежал боев в прикрытии… Любка, ну ты же знаешь наших, сама учила их быть впереди всех. Они и шли впереди всех. В атаку — первыми, в разведку — первыми. Первыми ловили пули в грудь. А кого-то и в спину застрелили. Чтоб не поднимал в атаку. Бывало на фронте и такое, и не такое тоже бывало.

— Я, собственно, к чему веду, — хмуро сказал Николай. — Война безжалостно прошлась по всем. Но в первую очередь выкосила лучших. Не только кимовцев. Левка, помнится, у тебя был ансамбль?

— Был, — коротко отозвался Леон.

— Понятно, — протянул Дмитрий. — Марат? А твоя особая автомобильная рота как войну прошла?

— Как все. Три состава похоронил. Лучшие погибли все. Самого лучшего, старшину Серебрякова, уже после войны потерял на Западной Украине, вон Левка знает, что там творится.