Только тогда и узнала Галя Панченко, что муж ее хоть и детдомовский, а не одинок. Пятеро их, Кимов, и все один необычнее другого. Умница Дмитрий Иванович на их фоне как-то обычным середнячком вдруг оказался.
Сестра мужа вечером и объяснила ей кое-что.
— Димка — спорщик от природы, — сказала она, задумчиво потягивая тонкую сигаретку. — Ты его всерьез не принимай.
Галка тогда поразилась. Как — не принимать всерьез? Он же… доктор наук, гениальный математик! Глыбища! Она же перед ним никто!
— А ты разделяй, — хладнокровно посоветовала женщина. — Математик и глыбища — это на работе. А дома он упрямый и занудный спорщик, а ты хозяйка и мать. Я уеду скоро, он не удержится, снова начнет давить. А ты его по башке.
— Как по башке⁈
— А полотенцем. Как противного вредного мальчишку. Главное — не принимать его споры всерьез. Он, Димка, хороший, только останавливаться не может. Ты же с пионерами работала. С противными мальчишками неужели не наловчилась управляться?
Кивнула невольно Галка. С мальчишками она и вправду умела управляться. Представила, как отвешивает доктору наук полотенцем по шее, а потом строгим голосом отправляет мыть руки, и ужаснулась. А потом решила: так ему и надо! Крепче любить будет.
Любка действительно уехала на следующий день, но до того позвонила куда-то, приехал смуглый застенчивый паренек, назвался Леоном Кимом, и они втроем замечательно просидели всю ночь за разговорами, Галка отвлекалась, только чтоб детей покормить и спать уложить, так было интересно. Много чего секретного и удивительного услышала она в ту ночь, но поразили ее больше всего две темы. Одна — когда заспорили о школьной литературе. Очень сложная задача перед советской властью встала — на книгах каких писателей учить детей? И скромный тихий Леон вдруг сказал с непоколебимой убежденностью:
— Не в книгах сложность, не в писателях. Учить по любым книгам можно. Вся сложность — в преподавателях. Талантливых педагогов мало, и тех давят, а государство и не смотрит, важными делами занято. Талантливый педагог по любой книге научит, а бесталанный и гениальную книгу испортит.
Дмитрий Иванович тут же по своей привычке в спор кинулся, но Леон явно знал его манеру, потому что перебил коротко и неожиданно властно:
— «Мать» Горького. О чем книга?
— О революционной борьбе рабочего класса против буржуев, против царизма, — осторожно сказал Дмитрий Иванович, как будто опасался подвоха. — О стремлении рабочих к новой, светлой жизни. Так в школе нас учили.
— Вот именно, в школе. А ничего, что рабочий класс, если книге верить, не знал и ничего не хотел знать о революционной борьбе, и светлую жизнь никак себе не представлял? Об этом, между прочим, прямо на первых страницах очень ясно написано, а преподаватели почему-то не видят. И по-хорошему, если верить Алексею Максимовичу, рабочему классу надо бы со своей мерзкой пьяной манерой жить сначала разобраться. Ну, мы же помним Болотный конец? Сильно там к светлой жизни стремились? И вот есть у школы книга, прекрасная книга о гнусной рабочей жизни — а преподавателей, которые могут с этой книгой работать, нет. О революционной борьбе, и точка. А на то, что главный герой в книге — одиночка среди рабочих, исключение из правил, преподаватели не обращают внимания. Им сказали — о революционной борьбе. Они повторили. И сколько будет стоять советская власть, так эта книга и будет считаться «о революционной борьбе». И даже когда Советский Союз рухнет, выбросят книгу на свалку, и все равно будут считать, что она — о революционной борьбе рабочего класса.
Усмехнулась при этих словах Любка, и Дмитрий Иванович тоже усмехнулся очень мрачно, а Галину словно холодом обдало. Эти, за столом, говорили о кончине Советского Союза, словно своими глазами видели!
Она тогда тоже решилась подать голос, спросила, где же взять хороших преподавателей.
— Нигде, — спокойно ответил ей Леон и печально улыбнулся. — Педагогика — не ремесло, искусство, а в искусстве гениев во все времена мало.
Галка еще тогда возмутилась, мол, при царе как-то же преподавали, и во всем мире литературу преподают, чем большевики хуже? На что уже Дмитрий Иванович спокойно разложил вопрос по очень понятным полочкам:
— Во всем мире, Галка, у преподавателей задачи попроще — научить, как положено книгу воспринимать в соответствии с рекомендациями государства. Ну так это и у наших учителей не хуже получается. Но нам-то, в рабоче-крестьянской школе, совсем другое требуется. Нам правда нужна. Умение видеть жизнь такой, какая она есть, без идеологического обмана. Не сумеем — не вверх пойдем, скатимся ниже уровня царской школы, потому что поломали ее и надо восстанавливать. А нам не восстанавливать бы, а идти другим путем вверх. А для этого преподаватели нужны. Которых нет. А Левка говорит, что и не может быть. А Левка, если что скажет, ему лучше сразу верить.
Переглянулись при этих словах странные люди за столом, поулыбались чему-то только им понятному и о другом заговорили.
Ну а второй раз поразилась супруга ведущего инженера-проектировщика Комбината, когда Левка сел к пианино, и начались песни. Особенно — одна, первая.
— Давно не бывал я в Донбассе, тянуло в родные края, туда, где поныне осталась в запасе шахтерская юность моя! Осталась она неизменной, хотя от меня вдалеке. Там девочка Галя живет непременно в шахтерском своем городке…
Пел Дмитрий Иванович, выводил грустную историю о девочке Гале, лихом парне и их несбывшейся любви — и смотрел при этом на Любку, очень грустно смотрел. И Любка пела вполголоса, задумчиво уставившись в окно, но чутким ревнивым сердцем Галя понимала, что рядом она сейчас с Димкой, для него поет и про него. И Левка поглядывал на друзей как-то уж очень сочувственно.
— Прости, что не в этом краю искал и нашел я похожую очень на давнюю юность твою, на гордую юность твою… — закончил песню Дмитрий Иванович, прерывисто вздохнул и отошел к окну. И Любка туда же отошла. И положила ему руку на плечо, словно утешая. Взорвалась бы Галка от ревности, точно взорвалась бы, да Левка перехватил ее взгляд и еле заметно головой покачал. Мол, ошибается ревнивая женушка, все не так, как выглядит. Ну, а коли сказано было, что Левке лучше верить, промолчала Галка, схоронила ревность в глубине сердца. Только решила твердо: ноги этой Любки больше в их доме не будет. И еще решила отловить наглую названую сестру своего мужа и все ей в глаза высказать.
Но Любка перед отъездом пришла сама.
— В юности нравился мне твой Димка, — объяснила она просто. — Очень нравился. Ну и я ему тоже. Но развела нас жизнь, а потом работа.
— Да как работа может развести? — пробормотала Галка, ошеломленная такой откровенностью. — Вернулась вечером домой и…
— Моя — может. Мне по работе детей нельзя, а Димке настоящая семья нужна, с домашним теплом и уютом. Вот так и выбрал тебя… за то, что глазами мы очень похожи. Твое это теперь место рядом с Димкой. Береги его, как я бы его берегла.
— А ты… — заикнулась Галка.
— А я к нему теперь сама не подойду. У меня же работа. А по работе мне иногда подходы к мужчинам необходимы. К разным мужчинам. Моя красота — революционное оружие, понимаешь?
Поняла Галка — и заплакала от жалости к этой суровой красивой женщине.
— Я у вас больше не появлюсь, — деловито закончила Любка. — Незачем мешать семейному счастью. А ты его береги. Я должна быть уверена, что передала балбеса в надежные руки.
— Справлюсь! — твердо пообещала тогда Галка.
И Любка уехала навсегда. А Галка действительно справилась. Провела семейный корабль через все рифы и бури. И когда сорвался ее Димка от нервных перегрузок и запил по-черному — надавала полотенцем и вытащила. И когда упал прямо на работе с инфарктом — выходила. И когда начал большой руководитель поглядывать на завлекательных помощниц да секретарш — пережила. Только пообещала простецки, что Любке на одного кобеля пожалуется, что семью с детьми на баб променял. «Кобель» побелел, весь перекосился и мужскую силу от страха на полгода потерял.
