— А ведь ты ненавидишь большевистскую власть, — вдруг тихо сказала она.

— Ненавижу, — просто согласился он. — За наши порушенные мечты ненавижу. Мы ведь мечтали о светлом будущем. Мы не силы — мы жизни наши отдали служению революции. А теперь сгораем на ее кострах. Уходи, Галка, пока не поздно, очень тебя прошу.

— Подожди, Димка, с этим уходом, разобраться надо… Это что же получается, нам лучше к царской власти вернуться⁈

— Нет смысла, — покачал он головой. — Царское правительство тоже работало отвратительно и привело страну к революции. Царская власть — прошлое.

— Тогда… жить как на Западе? У них же как-то получается? Американские инженеры — очень грамотные, да и техника западная в целом хороша…

— Западная модель вообще очень хороша, — задумчиво согласился он. — Но… Нам западный опыт не поможет.

— Да почему не поможет? Мы что, хуже⁈

— Ну, в каком-то смысле…

— Димка! Как дам сейчас полотенцем по шее!

— У нас нет колоний, — вздохнул он. — У Англии есть, у Франции есть, у какой-то сраной Бельгии есть, а у нас нет. А колонии — это богатства. У нас нет и не будет морской торговли, мы континентальная держава. А морская торговля — это богатства. И мы поздно вышли на мировую арену. Все вкусные колонии уже разобраны, за них теперь воевать надо. И вообще за достойное место в мире теперь надо воевать, просто так не потеснятся. Вон Германия попробовала, так ее толпой задавили. Еще у нас очень низкий уровень грамотности населения. И очень маленький процент городского населения. В сумме это означает невозможность технологических рывков обычными способами. И еще у нас отсутствует теория социалистического государства. У буржуазии теория их государства есть, и философы свои есть, а у нас нет, и Марксом-Энгельсом эту дыру не закроешь. Мы, Галка, сейчас просто не знаем, как оно должно выглядеть, наше социалистическое государство. И никто не знает. А начнем использовать западный опыт — буржуазное государство и построим. После чего начнем воевать за лучшее место в мире. А мы вообще-то ради другого революцию устроили.

— Да, но… вот то, что ты объяснил про неумелого жонглера — это отвратительно! — передернула плечами она.

— Ну вот такой у нас путь, — вздохнул он. — Другого не предполагается.

— И на что вы тогда надеетесь? — помолчав, спросила она. — Ты, Левка, Любка? На что-то же вы надеетесь?

— На будущее, — буркнул он. — Больше не на что. Надеемся, что террор — временное явление, болезнь роста. Помогаем государству изо всех сил… жонглировать, да. Не даем первому в мире социалистическому государству развалиться окончательно. А на что еще надеемся… Надеемся, что со временем подрастут грамотные советские инженеры. Что повысим грамотность населения. Наладим культуру производства. Пусть тяжело, через кровь, но построим промышленность. Научимся управлять государством. Найдем союзников, вот Германия с нами в похожем положении оказалась… Разработаем теорию социалистического государства. И пойдем в светлое будущее. Мы, конечно, не дойдем, но хотя бы наши дети…

— А получится? — прямо спросила она.

Он неопределенно пожал плечами:

— Что-то получается. Что-то… сама видишь.

— А получится? — упрямо повторила она.

Доктор математических наук задумался — и отрицательно качнул головой.

— Левка считает, что получится, — пробормотал он. — Любка тоже. А я считаю, что мы не туда свернули. Теорию социалистического государства запретили разрабатывать, а это же принципиально важно. И раз за разом выбираем самые примитивные, самые жестокие решения. И совсем не работаем с людьми, уперлись в тупую пропаганду, и только… в результате построим государство, но окажется, что социализм никому не нужен, одни жлобы и воры вокруг.

— Димка, ты говоришь страшные вещи!

— Да не страшные, а просто правду. А что ты не видишь правду, так это в том числе и моя вина.

И он неловко улыбнулся ей. Она сердито сдвинула черные брови.

— Какая ты все же у меня красавица! — признался он и легко подхватил ее на руки. — Так бы целовал и целовал!

Он уселся в кресло, она уютно устроилась у него на коленях. Это было их любимое времяпровождение — сидеть вот так и болтать обо всем на свете. Ну и целоваться, разумеется.

— Ты — один из первых советских человеков, — улыбнулся он и ласково взъерошил ее волосы. — Настоящая, истинная советская девочка. Ты, Галка, просто не понимаешь, насколько уникальна твоя судьба.

— А она уникальна? — улыбнулась она.

— Суди сама. Ты детство провела где?

— В Первой пролетарской детской коммуне, где же еще.

— Имени Коммунистического Интернационала Молодежи, — усмехнулся он. — Я знаю. А ты — знаешь ли? Единственное в своем роде детское учреждение. В шефах — всесильная ВЧК-ОГПУ. Специальный отбор воспитанников по интеллектуальным и физическим показателям. Санаторное проживание и питание. Прекрасные учителя. Усложненная программа обучения, уровня лучших технических училищ царской России. Специальная боевая подготовка. Танцы и музыка, иностранные языки. Очень дружный, сплоченный коллектив, без издевательств со стороны старших, железной дисциплины пионерский отряд… Галка, ну ты же не слепая, почему ты считаешь, что все школы и коммуны у нас такие?

— Да не считаю я так! Но мы же к этому стремимся, и скоро все школы сравняются с нашей!

— Да не стремимся мы. И не будут наши школы такими даже близко. Элементарно потому что настоящих педагогов не хватит. Мало их, как и настоящих инженеров. У вас работали избранные из лучших, и вожатые в пионерском отряде были из очень непростых ребят, и материальное обеспечение — куда до него рядовым школам… ты, Галка, в детстве жила если и не в коммунизме, то где-то очень рядом. Поняла?

— Поняла, — озадаченно сказала она. — Наверно. И ты в этом виноват?

— Я виноват в том, что ты настоящей жизни не видела.

— Ну неправда! Я и в школе вожатой работала, и…

— Работала, да. Со мной вместе, я помню. Но — в какой школе? Или ты думаешь, что в каждой школе девчонок-пионерок учат приемам японского боевого искусства? Что в каждой школе есть свое часовое производство, где школьники могут применять на практике свои знания и зарабатывать реальные деньги?

— Нет, но…

— Этой школой, Галчонок, руководил один мой очень интересный друг, и школа та была не простая, а тоже под шефством ВЧК. Именно в нее готовились принимать воспитанников вашей коммуны. И еще… Ты ведь кимовка. Никогда не задумывалась над тем, что кимовцев не встретить в других школах, только в вашей? А КИМ, я тебе скажу — очень, очень непростая организация.

— Тогда мой институт тоже особенный? — недоверчиво спросила она.

— Просто хороший. Его особенность в том, что комсомольской работой в нем занимался я. Поэтому в студенческом общежитии не было пьянок, а боевая комсомольская дружина занималась настоящим делом, а не бродила раз в месяц по соседним улицам. Ну а потом ты вышла замуж за одного перспективного преподавателя, переселилась в хорошую квартиру с пианино и приходящей домработницей, по работе стала общаться с интеллигентными, образованными людьми, а потом вообще с веселыми американскими инженерами… ты, Галка, провела свою жизнь в настоящем социализме, я тебе даже завидую. А жизнь у нас на самом деле сильно другая. И идет она в бараках да в коммуналках. Или вот на строительстве Комбината. Социализмом там… пока что не пахнет. Пьянством там пахнет, воровством. И тюрьмой. Обычная жизнь обычной России, не очень-то она и изменилась. А ты заглянула в будущее…

— Не рассказывай, — тихо попросила она. — Что уж теперь… сама увижу. Завтра… разведусь с тобой, соберу ребятишек, и поедем куда-нибудь… жить настоящей жизнью первого в мире социалистического государства. Мы справимся, не переживай за нас. Ты только сам выживи. Обещай, что выживешь и вернешься к нам. А мы справимся.

— Я не обещаю, я просто выживу, — хмуро сказал он. — Меня взять непросто. Я старые навыки не забыл! Но и вас я в безвестность не брошу выживать. Поедешь к одному моему другу. Не в Москву, но рядом. У него там… военный госпиталь, ограда и своя охрана, можно сказать, государство в государстве… Он предупрежден и ждет вас.