— Чую, — вздохнул сержант. — Учиться и учиться управлять государством самым серьезным образом. Товарищ капитан, он меня заставляет в комсомол вступить.
Капитан остановился на полуобороте, поглядел озадаченно:
— И чем тебе комсомол не глянулся? Вступай.
— Я верующий, товарищ капитан, вы же знаете.
— А я атеист. И что? Вот, вместе за судьбу автороты переживаем. Я из тебя вообще планирую офицера сделать, то есть командира, мне твоя вера не мешает. Чем тебе комсомол не глянулся? К чему-то не тому призывает, плохому учит?
— Нет, но комсомольцы все безбожники и с церковью борются…
— Церковь — не вера. По башке им давно пора надавать. Пусть церковники сначала объяснят, как так они, якобы духовно возвышенные и чистые, веру свою на куски раскололи, в сварах погрязли, еретиков сотнями тысяч уничтожили, даже в своих церковных делах очень некрасиво выглядят, а потом уже чего-то вякают. Вера — в глубине души, брат. Вот там ее и храни, не в церкви. А в комсомоле просто оставайся человеком. И вот увидишь, ты еще самым лучшим комсомольцем станешь. Еще вопросы есть?
— Один, — пробормотал сержант и неловко опустил глаза. — Как вы живете здесь и работаете? Вы намного умнее и грамотней остальных командиров, вы лучше разбираетесь в военном деле, чем даже командир полка, я же вижу. А подчиняетесь всяким дуракам и их дурацкие приказы вынуждены выполнять. Неужели не обидно?
— Обидно, — легко сказал капитан. — А что делать, если вокруг столько дураков? Всех победить никаких сил не хватит. Вот и остается таким, как я да ты, просто служить, просто выполнять свою работу самым серьезным образом. И тогда, быть может, удержим свою родину на краю пропасти, пройдем по лезвию. Вот только на это одно и надежда. Чуешь, нет? Вижу, что не чуешь. Тогда скажи мне, сержант Серебряков, о чем мечтает, о чем болтает основная масса солдат в нашей роте, а? О победе коммунизма во всем мире?
— Как бы в самоволку сбегать, самогону купить и отпраздновать ночью в гараже с дружками, — неохотно буркнул сержант.
— Во-от! А кто им не позволяет такое непотребство совершить? Всего лишь один командир роты да пара-тройка сержантов. Пока мы на посту — вся армия на посту. На нас с тобой да таких, как мы, вся страна держится, понимаешь? И надо нам с тобой, брат, продержаться до тех времен, пока любители самогона и драк деревня на деревню настоящими советскими гражданами не станут. Учить их и учить! И в этом деле политруки — на переднем крае, в первой шеренге идут. Как думаешь, сержант Серебряков — получится у нас выстоять?
— У меня? — печально вздохнул сержант. — Таки чтобы у меня да что-то в жизни получилось правильно? Не смешите мою тетю, товарищ капитан.
— Ну всё, застрадал! Евреем ты, Диня, родился, евреем и помрешь. Но сначала переживешь всех. Шагом марш писать заявление о приеме в комсомол.
— Слушаюсь, — вздохнул сержант, развернулся и рубанул строевым шагом.
И на третьем шаге до него, совершенно внезапно и без всякого внешнего повода, вдруг дошло, для чего товарищ капитан изучает идиш. А вот чтобы таких хитрожопых, как сержант Серебряков, лучше понимать! Наверняка капитан Ким и тюркские наречия изучает, а вполне может быть, что и знает уже, и остальные языки, бытующие в роте, тоже. Потому что не раз ловил сержант Серебряков себя на ощущении, что не учит идиш капитан, просто вспоминает. Откуда, каким образом? Так это ж капитан Ким! Он знает всё.
В течение следующего месяца сержант Серебряков с огромным удовольствием наблюдал за, как выразился капитан Ким, «приведением политрука к центральному бою». Авторота начала готовиться к передислокации на западный театр ожидаемых боевых действий, и забот навалилось столько, что не вздохнуть. И часть из них товарищ капитан тут же переложил на политруковские плечи. Сначала товарищ политрук, конечно, отнекивался и напоминал о своих чисто политруковских обязанностях, но капитан Ким сказал, как припечатал:
— Настоящий командир обязан быть примером солдату во всем! А какой из тебя пример, если ты простейшей замены двигателя сделать не можешь⁈ Убьют меня, как ты возглавишь роту? Саша, не ерепенься, вперед и с песней!
— Я не Саша, а товарищ политрук! — ерепенился политрук, но только поначалу. Недели через две он уже молча одергивал гимнастерку и впрягался в работу. Но при этом, надо отдать ему должное, успевал и политинформацию провести, и передовицу «Правды» зачитать да разъяснить, и помощников себе в каждом взводе подобрал и обучил. И комсомольскую организацию оживил волшебными пинками. И, что самое приятное для красноармейцев, сам осознал, что для водителей да ремонтников строевая подготовка — не самое главное в службе. И незаметно свел ее к необходимому и достаточному минимуму.
И обучение новобранцев русскому языку, как и предсказывал капитан, политрук тоже взял на себя. Вернее, капитан волевым решением взвалил эту работу на политруковские плечи, да так, что тот и не пикнул. На этой почве сержант Серебряков, к немалому своему удивлению, сильно сблизился с товарищем политруком, потому что по ходу учебы сам стал неплохо понимать и узбеков, и казахов — а как обучать красноармейцев русскому, если общего языка нет? Вот сержант и помогал политруку переводчиком. Ну а в процессе, слово за слово, как-то незаметно сблизились, можно сказать, даже подружились. Ну а что? Оба городские, оба грамотные, и разница в возрасте небольшая. И вдруг обнаружилось, что вовсе не вредитель товарищ политрук, а просто баран, упертый в свой крохотный набор военных знаний. Как и объяснял товарищ капитан — молодой, неопытный и малообразованный. А это, как опять же сказал товарищ капитан — случай тяжелый, но излечимый. Молодость со временем кончится, сложности автомобильного дела политруку сержант потихоньку разъяснял и показывал, ну а неопытность сама быстро прошла во время перебазирования роты.
Капитан Ким вовсе не шутил и не преувеличивал, когда сравнил передислокацию с боевыми действиями. Столько матов от высокого начальства и угроз отдать всех под трибунал сержант Серебряков за все время своей службы не слышал. Автомобили требовались всем, требовались все и немедленно. И никого не волновало, что машины вообще-то регулярно ломаются, застревают в грязи, что для каждой требуется водитель, бензин, масло и запчасти, а для каждой даже небольшой колонны требуется командир, умеющий работать с картами — вынь и положь! А еще личный состав роты, растянувшийся по местности на полтысячи километров, требовалось как-то кормить, водить в баню, обстирывать…
И еще по машинам стреляли.
В первый раз это случилось, когда политрук сидел рядом с сержантом в кабине и многословно разъяснял товарищу комсомольцу освободительную сущность рабоче-крестьянской Красной Армии. Мол, западные братья-славяне только и ждут, когда с них сбросят польско-панское иго, прелестные гуцулки встретят воинов цветами, а прикарпатские украинцы бросятся обнимать красноармейцев со слезами радости на глазах. Сержант, которому капитан Ким перед передислокацией довел реальное положение дел, машинально кивал, следил за обстановкой и ясно видел, что их колонна из шести машин приближается к очередному месту возможной засады. На тренировках, так не вовремя прерванных ябедой политрука, бойцы специально учились такие места примечать заранее по ряду примет.
Тут и прилетела в бронированную дверцу полуторки пуля.
Да не одна.
Сержант начал действовать мгновенно, точно так, как отрабатывали на тренировках. Не остановился, не затормозил резко, а протянул грузовик до ближайшей канавы — и только там ударил по тормозам. Перегнулся через ошалевшего политрука, распахнул пассажирскую дверцу и сильным толчком вышиб политработника наружу. Политрук улетел в канаву, только фуражка сверкнула.
А сержант выдернул из крепления карабин, выкатился из машины, залег за скатами и торопливо нашарил на груди сигнальный свисток. Где капитан Ким раздобыл эти дьявольские устройства, неизвестно, но их мерзкие трели гарантированно перекрывали шум автомобильных двигателей. Ну а таблицу звуковых сигналов в роте намертво заучили все и сдавали зачеты по сигналам ежемесячно. Как и по флажковым, и по световым.
