А ведь и основное назначение автороты — грузы возить — никто не отменял…

Так что бегали красноармейцы как ошпаренные, успевали и там и здесь, двадцати четырех часов в сутках явно не хватало. Бегали и кляли свою судьбу. И отдельную автороту неласковыми словами каждый день поминали, и командира своего тем более. Многие его ненавидели всей душой, считали, что превратил капитан армейскую службу в настоящую тюрьму. Потому что ездили регулярно со всякими грузами и видели — в других частях совсем не так. В других частях красноармейцы ходили лениво, нога за ногу, а не бегали, как в автороте. В других частях и офицеров не всегда получалось увидеть — то они дома, то болеют, то в командировке. А капитан Ким всегда в части, зверь жестокий. В других частях и в самоволки ходили, и самогонкой баловались, и ничего. И приторговывали понемножку армейским имуществом, чтоб служба легче шла. А в автороте с этим строго. Приблатненный одессит рядовой Грицан, например, сначала из нарядов и работ не вылазил, а потом и вовсе исчез. Вроде как протянул ручки к чему не положено и пошел на встречу с военным трибуналом. Капитану Киму, говорят, здорово влетело за плохую дисциплину во вверенном ему подразделении, но он только плечами пожал и продолжил работать в прежней манере, ничего не изменилось.

А рядовому Серебрякову, вот странное дело, служба понравилась. Может, потому что любил он учиться. И семилетку одним из лучших окончил, и книги всякие читал, и вообще… интересовался тем, что вроде как практической ценности не имело. Например, стихами.

А может, ему понравилось, что в автороте учили именно военному делу, учили всерьез, по-настоящему. Делали из простых, часто дурковатых новобранцев настоящих воинов. Рядовой Серебряков не успел оглянуться, как и сам начал обучать других. Ну, учил капитана вечерами идишу, это само собой, хотя непонятно для чего. Но и обучение русскому языку как-то незаметно тоже на нем оказалось. Не то чтобы у него получалось хорошо преподавать, но как мудро заметил капитан, это в любом случае гораздо больше, чем ничего. По крайней мере, призванные из республик стали уверенно понимать команды и основные слова из армейского быта. А рядовой Серебряков научился говорить неторопливо, четко и ясно, как настоящий учитель.

А еще он научился водить машину. И ремонтировать ее в чистом поле при помощи проволоки, плоскогубцев и чертовой матушки. И носиться по разбитым дорогам в дождь и грязь, под палящим солнцем и в промозглую слякоть, сутками не смыкая воспаленных глаз. Но это все шоферы вроде как умеют. А в отдельной автороте дополнительно еще учили покидать машину быстро и правильно, с оружием в руках, безошибочно находить удобные оборонительные позиции и занимать их стремительными бросками или ползком, учили мгновенно обходить противника по флангам, выходить за спину и уничтожать кинжальным огнем — холостым, разумеется. Учили правильно реагировать на обстрелы из кустов, выскакивать из кузова на ходу, быстро рассыпаться редкой цепью, прочесывать лесные массивы, использовать специальные армейские сигналы — и многому другому обучал их жестокий капитан Ким. Стонали красноармейцы под непосильными нагрузками, от учебы мозги закипали, сложные знания никак не желали укладываться в красноармейских черепушках, но безжалостен оказался капитан Ким, и сам учил, и здорово умел определять тех, кто сослуживцев нужному обучить способен. Рядовой Серебряков, например, сам не заметил, как сержантом оказался. Вроде и командовать не любил, и не умел, и хиловатым был для сержантской должности, но оказалось, что в отдельной автороте капитана Кима сержант не столько командовать должен, сколько учить — а учить теперь уже сержант Серебряков любил и немного умел. А командовать… командовать своими учениками много проще, чем просто красноармейцами. Совсем другие взаимоотношения между учителем и учениками выстраиваются, не требующие непременно большой физической силы, железного характера и чугунных кулаков.

Постепенно, незаметно он втянулся в военную службу. Стал даже находить в ней своеобразную прелесть. Всегда обут, одет и накормлен — разве это не здорово? Ему, прошедшему суровую школу голодного детства и не менее голодной, нищей юности подростка без родителей армейское обеспечение казалось раем, который рабоче-крестьянское государство так яростно отрицало.

Еще у него были понятные, нужные стране обязанности. Отдельная авторота занималась тем, что перемещала все прибывшие на железнодорожную станцию грузы на аэродромы, основные и запасные, на авиационные склады и хранилища. А это и снаряды, и патроны, и различные авиационные агрегаты да механизмы. Работа ответственная, работа важная, которую требовалось выполнять в любую погоду, в любых условиях. И они выполняли. А тяжелая учеба… с каждым месяцем службы Серебряков все больше понимал ее необходимость. Ведь все в армии взаимосвязано. То же черчение — как без него в слесарно-токарных работах? Или в топографии? И без топографии никак, это же карты, это дороги, по которым ездить. И без основных понятий по химии не понять по-настоящему, как работает двигатель, как действуют смазки… а без физики вообще пиши пропало. Это если хочешь быть настоящим воином. Но в армии с хотением просто. Хотят все, а кто не хочет, того заставляют, и в результате все равно хотят все и именно то, что требует командир.

Так что служба шла своим чередом, и сержант Серебряков все чаще задумывался над тем, что капитану Киму ответственный, грамотный старшина требуется как воздух. Ну а Денису Серебрякову требуется какое-никакое обеспеченное будущее, так почему не на сверхсрочной, не старшиной? Работа, нужная стране, работа ответственная, понятная, знакомая, он с ней справляется.

Но все изменилось, как говорится, в одночасье. И дошло вдруг до сержанта Серебрякова, что армия — это не только отдельная авторота 75-го авиационного полка, и что та, остальная армия — она совсем другая. И следовало хорошенько подумать, а стоит ли связывать с этой, другой армией свою жизнь.

А всего-то лишь в роту наконец прислали политрука. Слегка, так сказать, закрыли страшную нехватку низового командного состава.

Молодой выпускник политического училища явился в расположение отдельной автороты, сияя начищенными сапогами. Почему-то именно сапоги всем бросились в глаза, так политрука и стали звать Сапогом за глаза, а иногда, вполголоса, и в глаза. Но вообще-то политрук по документам был Александром Тимофеевым.

А политрук доложился капитану и пошел бродить по всему немалому хозяйству автороты. Немалому — потому что ротой она называлась за неимением более подходящего слова, а так-то по численности находилась ближе к батальону. Потому и отдельная, что ни в какие рамки не помещалась.

Политрук бродил два дня. На третий куда-то позвонил, прибыло разнообразное начальство, и полетели клочки по закоулочкам. Памятный стенд с отличниками службы и залетчиками спешно раскурочили, списки осужденных отломали и выбросили, оставили только доску почета. По жалким итогам строевого смотра прописали всей автороте усиленную строевую подготовку с исполнением строевых же песен. Общеобразовательную учебу отменили отдельным жестким приказом, чтоб не отвлекала от несения воинской службы. И запретили категорически отработку боевых действий, не входящих в функции автороты. Шоферы должны возить грузы, точка.

А сержант Серебряков нарвался на неприятности индивидуально. Перехватил его на выходе из казармы политрук. Поставил перед собой по стойке смирно, оглядел с ног до головы и спросил:

— Сержант, а почему не комсомолец?

И что ему отвечать? Правду? Что верующих в комсомол не принимают? Ну, хоть сержант и причислял себя к вечным неудачникам, и обоснованно причислял, все же сам себе неприятности старался не организовывать. Потому вытянулся еще сильнее и промолчал. Товарищ политрук — командир грамотный, училище даже закончил, сам спросил — сам и ответ найдет. Так оно и получилось.

— Исправляйся, — приказал политрук. — Чтоб заявление завтра у комсорга лежало.